НАСТОЯЩЕЕ современная русская литература

***
Не знает глаз своей изнанки,
Он дремлет, веками прикрыт,
Пока в его хрустальной склянке
Дневное варево кипит.

Волнообразный гул извилин,
Ритм систолических частот,
Рессорный шорох сухожилий
В оттенках радужки поёт.

И это слаженное пенье
Впервые ощущаю я
В последний миг стихосложенья
В конце земного бытия.

О Боже, дай поставить точку,
Чтоб слово плотью облеклось,
Чтоб роговую оболочку
Лучом прорезало насквозь!

И глаз течёт наверх из раны,
Его всё больше, он висит,
Весь голубой от океанов,
На прочной солнечной оси.

Он с тихим скрипом обращается
Вокруг светила и себя,
Не замечая, как прощаются
С тем, что осталось от меня.

***
Год отшелушивает целость,
Минута точит и дробит.
Вот и по мне пробилась зрелость
Травой меж выщербленных плит.

Ущерб дошёл до половины,
До дерзновенной вышины.
Как старых мастеров картины,
Как все без разницы руины,
Теперь мы довоплощены.

***
Моросит опять. Ничего себе – Рождество!
Проплывает такси, как йеллоу субмарина
(В будний день – тридцатник, в праздник – верные сто).
Шелестит вода, отфыркнутая резиной.

Слышно, как на кольце, в тумане, заныл трамвай –
Кто-то дождался, вскарабкался, в сладкой истоме
Вжался в сиденье... Бай-бай, пассажир. Обсыхай.
Жаль, что нам ехать некуда. Мы уже дома.

Месяц вполне ущербный. Звёзд – ни одной.
Что ж, подождём Мельхиора, Бальтазара, Каспара –
Пастухи ещё в прошлом веке прошли стороной,
Никакая овца не отбилась от стада.

“Я”, “ты”, “он” – сегодня один человек,
Реализующий постепенное отстраненье.
Всё, пожалуй, к лучшему: даже снег
Наверняка разрушил бы впечатленье.

И внезапно тебе становится всё равно.
Отпускает боль. От ветра морщатся лужи.
Хорошо тому, кто умеет смотреть в окно,
Догадавшись, что больше никто ему здесь не нужен.

***
Цветы и симфонии
Стали чем-то вроде декора
(“Моцарт подходит к нарциссам,
Вам не кажется?
А четыре начальных аккорда
Бетховена -
К гиацинтам
С их фарфоровой тяжестью”).
Под цветы и симфонии
Подбирают скатерти,
Сервизы на шесть и двенадцать персон
(“Этот хрусталь звучит в унисон
С ландышами
И Скарлатти”).
Ну так что ж!
Утешимся:
Вернулись пиры Платона,
Флейтистки, виночерпии,
Венки из роз.
Может быть, эти трапезы –
Те последние четверть тона,
После которых –
Сплошной “Макдональдс”.

Мне жалко старые игрушки, фарфоровые безделушки, коробочки и бонбоньерки, в каёмке простенькой тарелки, горшок эпохи неолита и ободок его отбитый.
За то, что вещь не знает смерти и ей от времени не скрыться, за то, что в общей круговерти она не смеет измениться.
Мотает пряха жёлтый кокон, на память спрятан мёртвый локон, закончив цикл существованья, парят крылатые созданья.
Одни лишь вещи остаются, хотя ломаются и бьются, - всё ждут, когда к ним прикоснётся тот, кто за ними не вернётся.
Спасибо, добрые сиротки, за долгий труд, за нрав ваш кроткий, за вашу верность в скорбный час, за то, что нам не нужно вас.

Обретение формы

Молиться. Литься лицами.
Молись,
Чтоб лица обезличились, слились,
И из личинки вылилась душа,
Твердеющими крыльями дыша.

* * *

Какая круглая луна -
Как будто циркулем природа
Её с нажимом провела,
Прорвав копирку небосвода,

Или нагретый пятачок
К окну морозному прижали,
А может, просто надышали -
С той стороны...

Рейнгольд в Дортмунде

Как Иона, проглочен собором,
К прихожанам повёрнут лицом,
С жёстким взглядом, напруженным горлом,
В деревянном плаще, с занесённым мечом,

С житием, никому не известным
В этом городе тучных тельцов,
В этом улье рассудочно-честных,
Разбитных сыновей достохвальных отцов, -

Что ты ищешь глазами в витражных заплатах
На посконнице нищего дня?
Почему среди всех виноватых
Ты в сообщники выбрал меня?

Хорошо здесь - не слышно торговли,
Никого - только ты и орган.
Видно, мрежи апостольской ловли
Стали слишком просторны для душ христиан.

Часовой отступившего войска,
Ждущий рога, зовущего вспять, -
Возвращайся к своим, стойкий мученик кёльнский:
Больше некого тут защищать.

Скоро, скоро дракон твой романский,
Изрыгнув тебя, прянет ко дну.
Мы с тобою, Рейнгольд, и твоим постоянством
Двести лет не нужны никому.

* * *

Святой по лезвию меча
Идёт, оскальзываясь в ересь.
Его любовь так горяча,
Что вводит в прелесть.

Так высока его стезя
Над самым адом,
Что разглядеть его нельзя
Обычным взглядом.

Следят теологи с земли,
В законе прямы,
За траекторией любви
Сквозь окуляры.

Закон их прочен, как древа,
У вод садимы,
И лист их крепок, и кора
Неопалима.

Пот на челе, ступни в крови,
Душа немеет,
А людям кажется с земли -
Там ангел реет.

* * *

Бог любит нас. Рассыпались миры
По всем путям пригоршнями жемчужин.
Что выбрать нам? Слепую страсть игры,
Боль нежности и утешенье дружбы?

В чреватых зёрнах тихо судьбы спят.
Какой росток ладонями взлелеем?
Романтиков тенистый вертоград -
И лавр, и мирт, и розу, и лилею?

Тростник поющий? Пышную гряду
Военных астр? Аллею острых пиний?
Лопух и одуванчик, лебеду
И подорожник, матовый от пыли?

Господь, Господь, щедры Твои дары,
Живителен Твой ливень благодатный!
Проходят сквозь и вдаль плывут миры,
На синем поле радужные пятна.

Трепещет сердце в страхе за своё,
Поёт хвалу - и лепится к любимым.
Бог слышит нас. И отнимает всё.
И мир опять становится единым.