НАСТОЯЩЕЕ современная русская литература

Невольник бесчестия

Памяти приблатненного поэта

На Октябрьскую Революцию с замечательными тактом и деликатностью хозяева жизни крутили по TV "Собачье сердце". Фильм, надо сказать, сделан очень хорошо, ничего лишнего, просто балет, а не фильм. Вглядываясь в Шарикова, я размышлял, кого так напоминает этот бойкий гражданин? Телеведущий Киселев заявил как-то, что Шариков - двойник коммуняцкого вожака Виктора Ивановича Анпилова. Недалекие и малоизобретательные СМИ радостно растиражировали это замечание и долго потом Шариковым Анпилова дразнили. Сравнение, конечно, лежит на поверхности, не любил товарищ Булгаков пролетариат; и все же особого сходства, ни физического, ни метафизического, между Шариковым и Анпиловым не было. Куда больше Шариков напоминал кого-то другого.

Прозрение пришло ближе к концу картины. В широкополой шляпе и кожаном пальто, засунув руки в карманы, Заведующий Отделом Очистки целеустремленно топал по грязному снегу, направляясь к подвалу, в котором засела очередная кошка. Вспомнился похожий эпизод из культового советского фильма "Место встречи изменить нельзя". Вот так же целеустремленно, в таких же чудесных шляпе и пальто, руки в карманах, топал по грязному снегу, направляясь к подвалу, в котором засела Кошка Черная, знаменитый следователь МУРа Глеб Жеглов, блестяще сыгранный народным любимцем Владимиром Высоцким.

Все протестует во мне, когда я начинаю об этом писать. Меньше всего я хочу принизить Высоцкого, который был и остается, перефразируя товарища Сталина, лучшим и талантливейшим поэтом эпохи семидесятых. Прочие, с позволения сказать, поэты этой эпохи были просто печальным недоразумением. Кроме того, Высоцкий был не только талантливым, но и смелым человеком, не боявшимся говорить то, что считал правильным. Это редкое явление для любой эпохи.

Почему же Шариков?

Булгаков, сам, наверное, того не подозревая, открыл символичнейшее явление. Ошибочно связывать шариковщину с пролетариатом или с буржуазией, как это делают контуженые марксизмом советско-постсоветские критики. Шариковщина есть прежде всего тотальная неспособность принятия каких-либо принципов и авторитетов, духовных ли, светских ли, моральных. Именно неспособность принятия, а не тотальное отрицание. Шариковым может быть не только алкаш Чугункин, но и достаточно образованный и обеспеченный человек. Шариковщина не обязательно должна быть невежественно-агрессивной, как в повести (кстати сказать, агрессивность самого Шарикова была во многом обусловлена агрессивностью создавшего его профессора): бывает шариковщина трусливо-вкрадчивая, a la Эльдар Рязанов, маразматично-гуманистическая, a la покойник Гердт, фальшиво-пафосная, a la Евтушенко… Всех видов не перечислишь, да и не стоит их здесь перечислять.

Владимир Высоцкий, как всякий талантливый человек, был многогранен и неоднозначен. Шариков - только одна его ипостась. Жил в нем и Гамлет, и Маяковский, и Дон Кихот, и Санчо Панса… О шариковщине Высоцкого вообще было бы некрасиво писать, если бы не…

Если бы не.

Дело в том, что именно эта ипостась Владимира Семеновича была буквально поднята на знамя во времена не столь отдаленные. Для чего и кем была поднята - теперь ясно уже почти всем. Ум, честь и совесть советского человека должны были быть необратимо загажены. С этой задачею с блеском справились. Семеныч помог.

В своих блатных и приблатненных песнях он стал добровольным глашатаем циничной урлы, узаконив блатату в глазах обывателя (см. по этому поводу исчерпывающий текст К. Крылова *). Через Высоцкого обыватель причащался к уголовщине и привыкал восторгаться ею. Нужно сказать, что мафиозность советского общества была далеко не такой невинной, как это кажется из времени абрамовичей. Телефонное право, блат, крепко сколоченные местечковые мафийки, пресловутое "не подмажешь, не поедешь". Не все песни Высоцкого были блатными явно; многие из них просто представляли подобные отношения между людьми как единственно возможные и даже единственно правильные.

Сидели, пили вразнобой

Мадеру, старку, зверобой,

И вдруг нас всех зовут в забой до одного:

У нас стахановец, гагановец,

Загладовец, - и надо ведь,

Чтоб завалило именно его.

Он в прошлом младший офицер,

Его нам ставили в пример,

Он был, как юный пионер, всегда готов,

И вот он прямо с корабля

Пришел стране давать угля, -

А вот сегодня наломал, как видно, дров.

Спустились в штрек, и бывший зек,

Большого риска человек,

Сказал: "Беда для нас для всех, для всех одна:

Вот раскопаем - он опять

Начнет три нормы выполнять,

Начнет стране угля давать - и нам хана.

Так что, вы, братцы, - не стараться,

А поработаем с прохладцей -

Один за всех, и все за одного".

...Служил он в Таллине при Сталине,

Теперь лежит заваленный,

Нам жаль по-человечески его...

Какая прелесть. Трудно представить себе Лермонтова, пишущего подобное стихотворение: "Он в прошлом младший офицер, его нам ставили в пример, слуга царю, отец солдатам, да жаль его - сражен булатом…" В противостоянии человек-толпа художник, как правило, занимает сторону человека. Как видим, Высоцкий далеко не всегда эту сторону занимал.

Конечно, здесь все не так просто. Высоцкий славил толпу потому, что в жизни ему очень не хватало, при изобилии пьяных связей, настоящих товарищества и верности. Нас предают именно те, кому мы доверяем. Высоцкий же воспитывался после Великой Отечественной, в атмосфере коллективной, народной солидарности, и потребность в такой солидарности была у него крайне велика. Его песни о дружбе восхитительны именно своей простотой, искренностью и бесхитростностью:

Давно смолкли залпы орудий,

Над нами лишь солнечный свет.

На чем проверяются люди,

Если войны уже нет?

Приходится слышать нередко

Сейчас, как тогда:

"Ты бы пошел с ним в разведку?

Нет или да?"

Всеобщая, или почти всеобщая, солидарность, о которой тосковал Высоцкий, возможна лишь тогда, когда народ сплочен некоей общей идеей, в которую он верит. В семидесятые такой идеи уже не было. И тогда поэт попытался заменить идеал бойцовского братства сплоченностью полублатной толпы.

Заметим, сплоченность толпы есть явление специфически советское. А Владимир Семенович был советским человеком до мозга костей.

Поздний советский человек есть архисложное явление. В нем действительно очень много от Шарикова, но много и от князя Мышкина. Характерна его абсолютная беспринципность. Высоцкий мог с одинаковым пафосом и с одинаковой убедительностью петь о страданиях урки на зоне и произносить отъявленно ментовские монологи Глеба Жеглова. Можно сказать: так ведь это же художник, артист; урка и Жеглов - только маски, только образы. Но вот цитаты из двух разных интервью Высоцкого.

О друзьях. "Я не мотал срок, но мои друзья - мотали, и мы не перестали быть друзьями".

О Глебе Жеглове. "Вот в тридцатые годы америкашки взяли да уничтожили банды. Как? Они дали приказ - ну, не приказ, а разрешение - убивать... Я, например, и согласился сниматься в этой картине, чтобы этот вопрос поставить. Поставить! От имени моего персонажа я утверждаю, что нужно так с ними - их надо давить! От начала до конца, если ты уверен абсолютно, что это преступник, на сто процентов".

Кстати, в том же восьмидесятом, в котором Владимир Семенович размышлял в интервью о том, как он понимает образ Жеглова, написана такая вот шутливая песня для узкого круга:

Граждане, ах, сколько ж я не пел, но не от лени -

Некому: жена в Париже, все дружки сидят.

Даже Глеб Жеглов, что ботал чуть по новой фене,

Ничего не спел, чудак, пять вечеров подряд.

Хорошо, из зала вон -

Не наших всех сортов,

Здесь - кто хочет на банкет

Без всяких паспортов.

Расскажу про братиков -

Писателей, соратников,

Про людей такой души,

Что не сыщешь ватников.

Наше телевидение требовало резко:

Выбросить слова "легавый", "мусор" или "мент",

Поменять на мыло шило, шило на стамеску.

А ворье переиначить в "чуждый элемент".

Так в ответ подельники,

Скиданув халатики,

Надевали тельники,

А поверх бушлатики.

"Эх!", - сказали брат и брат.

"Не! Мы усе спасем.

Мы и сквозь редакторат

Все это пронесем".

Про братьев-разбойников у Шиллера читали,

Про Лаутензаков написал уже Лион,

Про Серапионовых и школьники листали.

Где ж роман про Вайнеров? Их - два на миллион!

С них художник Шкатников

Написал бы латников.

Мы же в их лице теряем

Классных медвежатников.

Проявив усердие,

Сказали кореша:

«"Эру милосердия"

Можно даже в США"».

Действительно неоднозначная роль, и все эти высказывания друг с другом мало состыкуются; похоже, что и сам Семеныч понимал подспудную направленность своей лучшей роли. Уже упоминавшийся К. Крылов пишет о ней в своей работе: "Высоцкий играет именно что "мента". Тема эта весьма обширна (в принципе, фильм был для своего времени рекордным по количеству разного рода "амнистированных смыслов"). Нам, однако, достаточно подчеркнуть одно: Высоцкий сыграл так, чтобы максимально сблизить образы "мента" и "урки". Его Жеглов, при всём своём обаянии, по сути тождественен своим "клиентам" - и эффективен именно в этом качестве".

Поэт и гражданин Высоцкий был беспринципен до мозга костей. Это была беспринципность бессознательная и, скажем так, бескорыстная. Поэт, который должен был бы быть невольником чести, просто не чувствовал ни окружающей, ни собственной беспринципности. Несвободу чувствовал, а беспринципность - нет. Иными словами, наедине с самим собой какой-нибудь Евтушенко не мог не понимать, что он просто холуйствует, а Высоцкий - не осознавал себя холуем, потому что действительно не был им. Жил, как дышал, - во всем, и в собственной грязи тоже, и был беспринципен не потому, что так было выгодно, но потому, что для него, как и для миллионов его сограждан, это беспринципность являлась нормальным способом существования.

Осознание собственной беспринципности как чего-то престижного - отличительная черта русского человека, начиная где-то с шестидесятых-семидесятых. Семидесятые характерны абсолютной неспособностью народа принять какой бы то ни было внеличностный жизненный идеал. И в этом смысле Высоцкий был плотью от плоти народной. Впрочем, не только в этом смысле. В нем есть сила, и в нем есть масштаб. Такие люди могут быть созвучны голосу миллионов.

Евтушенки же, если и являются плотью народной, то всего лишь плотью крайней. Поэтому Высоцкий, даже поднятый на их вонючее знамя, по-прежнему евтушенкам ненавистен. Вот что писал о нем сам Евгений: "…сквозь накипь кликушества, причитаний, порой лицемерно-надрывных, а иногда искренне-глуповатых"… "Владимир Высоцкий, по моему мнению, не был ни большим поэтом, ни гениальным певцом, ни тем более композитором".

Это, конечно, не более чем зависть. Сколько ни декларировал Высоцкий свою принадлежность к миру евтушенок, они никогда не примут его за своего. Бездарность не прощает таланта.

Существует ключевое слово для постижения творчества Высоцкого. Слово это: бодун. Тяжелый и мутный разлад с действительностью, свинцовое пробуждение после алкогольного сна. Отчаянный и мучительный утренний хрип: "Нет, ребята, все не так... Все не так, ребята...". А если не так, то как? Не нужно ждать ответа. Ответа не будет.

Замечательно проявляется в песнях Высоцкого отчаянное и лихое безволие, свойственное порой русскому человеку. Не просто безволие даже - победа над волей, не могущая не быть пирровой. Когда человек коней своих нагайкою стегает, погоняет, - а сам при этом кричит: "Чуть помедленнее, кони! Чуть помедленнее!"

Недавний юбилей поэта праздновался скромно. Высоцкий-Шариков нужен был как таран, помогающий крушить ненавистную империю; теперь потребность в таком таране отпала, империя разрушена, на ее месте строится криминально-чиновничий тараканник, а Высоцкий-поэт - это слишком неудобно.

И вот, именно сейчас, когда песни Высоцкого забываются потихоньку - увы, мало кто из юных кислотников способен просто понять их, - именно сейчас пришло время вспомнить и оценить Высоцкого-поэта. Не отринув Высоцкого-Шарикова, это сделать нельзя.

Может, были с судьбой нелады,

И со случаем плохи дела,

А тугая струна на лады

С незаметным изъяном легла.

Высоцкий в наше время особенно ценен потому, что во многих его песнях - таких, как "Кони привередливые", "Парус", "Сыновья уходят в бой", "Натянутый канат" имеется неподдельный и мощный пафос, пафос, не обесцененный ни безвременьем, ни постмодерном, сильное и простое, глубокое чувство. Наше же время характерно как раз тем, что давит такой пафос на корню, тем, что чувству такой глубины очень сложно родиться. Уже поэтому стоит за Владимира Семеновича побороться.

Осталось недорешено

Все то, что он недорешил.

Значит, нужно говорить правду. Правда же состоит в том, что при всей глубине творчества, при всех обособленности и надрыве мировоззрение поэта оставалось мировоззрением Полиграфа Полиграфовича, человека толпы. Высоцкий так и не преодолел свою эпоху комсомольских собраний, повязок ДНД и фарцованых клешей.

И все же он пытался сделать это.

Вот главный вход, но только вот

Упрашивать - я лучше сдохну,

Хожу я через черный ход,

А выходить стараюсь в окна.

Не вгоняю я в гроб никого,

Но вчера меня тепленького,

Хоть бываю и хуже я сам,

Оскорбили до ужаса.

И плюнув в пьяное мурло

И обвязав лицо портьерой,

Я вышел прямо сквозь стекло

В объятья к милиционеру.

И меня окровавленного,

Всенародно прославленного,

Прям как был я в амбиции

Довели до милиции.

И кулаками покарав

И оскорбив меня ногами,

Мне присудили крупный штраф -

За то, что я нахулиганил.

А потом перевязанному,

Несправедливо наказанному

Сердобольные мальчики

Дали спать на диванчике.

Проснулся я, еще темно,

Успел поспать и отдохнуть я,

Встаю и как всегда - в окно,

А на окне - стальные прутья!

И меня, патентованного,

Ко всему подготовленного,

Эти прутья печальные

Ввергли в бездну отчаянья.

А рано утром - верь не верь -

Я встал, от слабости шатаясь,

И вышел в дверь. Я вышел в дверь!

С тех пор в себе я сомневаюсь.

В мире тишь и безветрие,

Чистота и симметрия,

На душе моей тягостно,

И живу я безрадостно.

Песню почему-то причисляют к "шуточным". А ведь это отчаянная попытка выйти наружу, сподобиться, наконец, к причастию, перехитрив лютого Князя мира сего...

Никита Высоцкий, человек очень неглупый, заявил, что отец его, как ни цинично это звучит, умер вовремя. Это действительно так. Трудно представить, как повел бы себя старик Семеныч в эпоху торжества добродетели. Перепевал бы свои старые добрые гражданского звучания песни? Скорее всего, так бы оно и было. Вряд ли Высоцкий смог бы внятно заявить о своем неприятии новой реальности (а в том, что такое неприятие имело бы место быть, сомнений нет). В пошлейших телевизионных передачах для интеллигентов-совков сидел бы он рядом с евнухами от искусства, вспоминая о том, как теснили его в негодной Совдепии... Радиостанции потихоньку исключали бы его из репертуара - тинэйджеры больше любят Бритни Спирс, - а Шуфутинский с Лебединским вытесняли из блатняка - братве ни к чему рефлексия и вечные вопросы, куда приятнее поглядеть на кордебалет из голых баб. Именно ранняя и трагическая смерть вписала поэта в вечность ("кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт"). Загубив физически поэта Высоцкого, провидение сделало его духовно бессмертным.

Не исключено, однако, что, оглядевшись вокруг себя, Высоцкий смог бы убить в себе Шарикова, отказавшись от фальшивых диссидентских восхвалений и восторга мэнээсов. В этом случае он стал бы одним из безупречнейших русских поэтов ХХ века.

Вероятнее же всего, он просто не смог бы так жить. Образно говоря, пробудись Высоцкий сегодня, он тут же и помер бы снова, человек иного времени, лелеющий свое персональное отчаяние. И это делает ему честь.

И последнее. Большой поэт всегда пророк; являясь исключением из многих правил, справедливых для большого поэта, Владимир Высоцкий из этого правила исключением не стал. В своей гениальной песне "Темнота", быть может, лучшей своей песне, он сумел предсказать грядущее безвременье.

Темнота впереди, подожди!

Там стеною - закаты багровые,

Встречный ветер, косые дожди

И дороги, дороги неровные.

Там чужие слова,

Там дурная молва,

Там ненужные встречи случаются,

Там сгорела, пожухла трава,

И следы не читаются

в темноте.

Там проверка на прочность - бои,

И туманы, и ветры с прибоями.

Сердце путает ритмы свои

И стучит с перебоями.

Там чужие слова,

Там дурная молва,

Там ненужные встречи случаются,

Там сгорела, пожухла трава,

И следы не читаются в темноте.

Там и звуки, и краски не те,

Только мне выбирать не приходится:

Очень нужен я там, в темноте.

Ничего! Распогодится.

Там чужие слова,

Там дурная молва,

Там ненужные встречи случаются,

Там сгорела, пожухла трава,

И следы не читаются

в темноте...

Он действительно нужен нам здесь, в темноте. Но мы не станем повторять его ошибки.

Муза, вдохновляющая поэта

Не та баба страшна, которая держит за х…,

а которая - за душу.

Лев Толстой

Редкий художник, редкий поэт обходится без музы. Муза есть женщина, всепоглощающая страсть к которой вдохновляет поэта на творчество и созидание. Парадоксально: мы сказали "всепоглощающая страсть", а это значит, что ни на что другое, кроме как на эту страсть, он не может быть способен. А ведь плодами этой всепоглощающей страсти становятся глобальные, всеохватывающие произведения, выходящие далеко за пределы воплощения в искусстве отношений двух конкретных людей, даже далеко за пределы воплощения отношений мужчины и женщины вообще. Да простит читатель повторы и корявство языка, но нам очень важно подчеркнуть вот эту мысль: идя от частного, сугубо личного, творческий человек приходит к общему, и, что очень важно, надличностному. Это замечательнейшая его способность.

В миру распространено неглубокое и превратное представление о взаимоотношениях музы и поэта. Работает привычный стереотип "мама-сын": взъерошенный и вдохновенный поэт, горбящийся за письменным столом над очередным шедевром, в благородном вдохновении кусая ногти, и приятная заботливая женщина с большой грудью за его спиной, с чашечкою кофе для милого наготове [Сразу оговоримся, что мы ведем речь о поэте, как архетипе, о музе, как архетипе, и письменный стол с кипою шедевров является только частным случаем нашего обобщения]. Так вот, в 9/10 случаев этот стереотип до смешного неверен. Абсолютное чувство, как и абсолютное знание, как всякая абсолютная, предельная вещь, как правило, оборачиваются в несовершенном мире трагедией, катастрофой, крахом.

Какова же сущность и в чем трагедия отношений музы и поэта? В тех 9/10 случаев, о которых мы говорили, провидение направляет страсть поэта на женщину пусть страстную, но холодную, безличную и аморальную, с пустою и бездонной душой.

Зачем так нужно? Затем, что будучи мужчиной, творцом, воином (а настоящий поэт всегда воин), поэт отчаянно стремится заполнить эту пустоту тем, что у него есть - ведь у него есть так много! Есть неприятный термин "влагалище", он проясняет ситуацию: ну да, влагалище, вы вкладываете, но навсегда вы туда не вложите. И летят, летят безумные поэты, как мотыльки на свечу, опыляя пустоту, сбрасывая в бездонный и безразличный колодец драгоценнейшие дары свои. Конечно, занятие это безнадежно; и потому оно прекрасно. Все впустую!

Отношения творца и музы проходят три этапа. Муза существо постоянное, стационарное, пассивное - все три этапа характеризуются действиями поэта, олицетворяющего активное, творческое, созидательное начало.

Первый этап - путь творца к музе. "Было всякое - / И под окном стояние, / Письма, тряски нервное желе" (Маяковский). Творчески этот этап очень продуктивен. Поэт идет к музе как на войну - верна, хотя и избита, та истина, что любовь есть война. Путь его нельзя уподобить восхождению - он спускается все глубже и глубже. Сколько произведений создается под гнетом разрастающейся, подобно раковой опухоли, страсти! Батюшка Фройд, помнится, писал о сублимации; он вообще был ужасный пошляк, батюшка Фройд, но в этом что-то есть.

Этап второй - выражаясь помпезно (а мы любим помпезно выражаться в позорное время рекламных слоганов и фильма "Брат-2"), второй этап, помпезно выражаясь - слияние поэта и музы. Слияние физическое, духовное, и т. д., и т. п., etc., etc. Краткий миг обоюдного счастья; краткий и обманчивый. Свет тонет в темноте; дух поглощает пустота. Благородство бессильно перед лицом вероломства. Налицо кульминация той трагедии, катастрофы, того краха, о котором мы писали выше. Причем это трагедия не только поэта, но и самой музы, в такой же, а иногда и в большей степени, ибо в ней просыпается индуцированное мужским духом созидания стремление стать тем, кем она изначально, по определению, не может стать. Творческая активность поэта на этом этапе как никогда неровна и неуправляема. Впрочем, она в принципе не может быть управляемой, творческая активность: бежал через мосток, ухватил кленовый листок… Иногда на втором этапе все и заканчивается, то есть не заканчивается сам второй этап. Напряженная и мучительная борьба может длиться бесконечно. "Глаз молчит, золотистый и карий, / Горла тонкие ищут персты: / Подойди. Подползи. Я ударю - / И, как кошка, ощеришься ты" (Блок). Снова-таки, борьба эта прекрасна именно в силу своей безнадежности. В ней есть человеческое; это - одна из высших похвал любому действию. Бывают случаи, когда муза пожирает поэта. Тогда он умирает, как поэт, иногда продолжая жить, просто как особь мужского пола. Очень редко поэт подчиняет себе музу, как более сильная личность, но, невольно каламбуря, насилие здесь бессильно, речь идет только о временной передышке. Чаще всего от второго этапа переходят к третьему.

Третий этап - долгий и тяжелый путь поэта прочь. "Пой же, пой. В роковом размахе / Этих рук роковая беда. / Только знаешь, пошли их на хуй - / Не умру я, мой друг, никогда" (Есенин). Не всякий, пусть самый великий поэт, способен уйти с достоинством. Быстро погрязающему в своих непомерно разросшихся чувствах, в соплях, индульгирующему, ему не всегда хватает волевой твердости абсолютного воина. Этим объясняется уязвимость поэта как мужского типа. Вместо того, чтобы черпать новые силы, новую энергию, в своей трагедии, он, бывает, раскисает самым непристойным образом. Но даже раскисший, создает самые глубокие свои произведения. Самое недостойное, что может он сделать на этом этапе - начать обвинять во всем (а в чем - во всем?) музу свою, которая такой же инструмент провидения, как и он, и которую он должен благодарить за ценнейший прецедент ее существования в его поэтической судьбе. "Море уходит вспять. / Море уходит спать. / Как говорят, инцидент исперчен. / Любовная лодка разбилась о быт. / С тобой мы в расчете, и не к чему перечень / Взаимных болей, бед и обид". Это снова Маяковский. Лиля Брик, если рассуждать в обыденных терминах, была просто шалава, однако он ничем не упрекнул ее. И в этом тоже был велик.

Подведем итог. Вводя хронологию, что ли, в такой деликатнейшей сфере, как та, которую мы осмелились затронуть, мы действовали грубо и топорно. Впрочем, мы давно предупреждали о том, что будем ходить с топором по грибы. В какой-то степени здесь сказано то, о чем мы хотели сказать. Вот и ладненько.

Товарищи поэты! Помните: первым делом, первым делом самолеты.

Алексей Максимович Штирлиц

Im Monate October

Las irgendein Pfarrer

Ueber meine Leiche

Irgendwelchen Textus

Aus einem meiner

Zahlredchen Bucher.

М. Горький

Максим Горький нынче не в моде.

В общем, это хорошо. Ничто так не унижает гения, как бездумное преклонение бараньего стада. Горький дорог нам не хрестоматийным отцом всех совписов, но суровым соглядатаем Бога на бренной земле, вечным и мрачным скитальцем. И Ленин дорог нам как скорбный, непонятый титан, невесть зачем увесисто прошедшийся по этой земле, а не как всехний лукавый дедушка. И Маяковский нам дорог как мятежный ангел апокалипсиса, навсегда проклявший ее, непотребную землю эту, а не как литератор в широких штанах. Совдеп опошлял своих героев. Только теперь, под рев и гогот многоликого быдла, вырастают они в своем подлинном величии, и печально взирают на нас сверху вниз, недоступные глумлению полулюдей.

Не знали и не знают Горького. Изучали некогда в школе "Мать", откровенную агитку, потому что Ленину случилось как-то раз ее небрежно похвалить; "Песню о Соколе" читали, проходили "Песню о Буревестнике" в средней школе (господи, какой же скукой веет от словосочетания "проходили в средней школе"), изучали, изгаляясь затем в разнообразных пародиях.

Не знали Горького, не знают и знать не будут.

Интеллигенцию, т.е. ту ее часть, которая очень любит так себя называть, отталкивают от Горького a) его дружба с большевиками и b) его нравоучительство, кажущееся ей с позиции сегодняшнего дня наивным и примитивным.

"Человек - это гордо звучит" - несовременно, по-детски и совсем некрасиво. "Я не знаю ничего лучше человека" - в наши дни походит на издевательство. Чем можно оправдать такой метафизический инфантилизм?

Не тот умен, кто заумен, и не тот понятен, кто внешне прост. Человек, которому есть что сказать, никогда не будет кутаться в дешевый бутафорский туман; пошлая таинственность - удел праздных кривляк. Много ли стоят напыщенные кумиры современных псевдоинтеллектуалов? Не много они стоят.

Вот в чем вопрос: часто гений бывает настолько глубок, что не может сознательно обозначить истинные, нутряные цели и мотивы своей деятельности. Пытаться осознать, понять, "учуять" их - святая и тяжкая задача, возложенная на думающую часть потомков. Хоть что-то осмыслить, хоть что-то подметить, копнуть поглубже - наша почетная и ответственная обязанность.

И когда мы копнем глубже, ревностный монархист и усердный богомолец Достоевский окажется отчаянно-радикальным социалистом, вселенский мудрец Толстой - заурядным автором женских романов, а основатель социалистического реализма и певец прогресса Горький - мистиком величайшей, нечеловеческой религиозности.

Говоря об атеизме достойных людей вообще, Горького в частности, нельзя не вспомнить знаменитый карамазовский вопрос: "Если бога нет, значит, все дозволено?" И действительно, неужто все дозволено? Не получается ли так, что человек, внешне отрицающий бога, но утверждающий своей жизнью великий духовный идеал, обнаруживает религиозность внутреннюю, более искреннюю и глубокую, чем тот, кто для обретения духовного мужества нуждается, как в допинге, в некоем внешнем, чисто умозрительном образе. Бог - всего лишь слово из трех букв, понятие, ярлык, аппроксимация, оно никогда не вместит все то непостижимое и беспредельное, что имеет наглость подразумевать; так не честнее ли, не благороднее ли не профанировать бога, не делать из него метафизическое пугало?

Бросается в глаза сугубая декларативность гуманистических лозунгов Горького. Боль, мрак, безысходность пронизывают его произведения. Т.н. самые обыкновенные люди описываются как ужасные гоблины, чудовища, бездумно и планомерно выкорчевывающие все живое вокруг себя. Все светлые персонажи этих книг вопиюще временны, вопиюще преходящи; едва появившись на земле гоблинов, должны они уноситься прочь, туда, откуда не возвращаются. Невыносимая легкость бытия - не более чем изящное словосочетаньице, привлекающее своей парадоксальностью пресыщенных человенков. Вы знаете, что такое НЕВЫНОСИМАЯ ТЯЖЕСТЬ БЫТИЯ?

Он - знал. Глубина и накал его книг невыносимы, их не скрыть за бодрыми хуманистическими лозунгами. Декаденты с напудренными носами, недалекие щеголи-танатофилы, экзистенциалисты всех мастей, так любящие козырять своим дешевым пессимизмом, издохли бы в страшных судорогах, если бы им удалось хотя бы краешком глаза заглянуть в ту бездонную пропасть, по краю которой задумчиво хаживал этот удивительный человек.

Суровый воин, он не любил говорить об этом. Раз только сознался:

"Вообще я знаю много, так много, что для меня было бы лучше, легче хотя бы половины не знать того, что мне пришлось узнать. Познание, действительно, умножает скорбь".

В описании Горького одинаково тягостны и отвратительны и зверства пьяных мужиков, и ужин в почтенном семействе. Чехов, что ли, говорил, что можно написать, как люди кушают - и волосы встанут дыбом. "Оправдания же нам нет, никому" - эти слова старика Каширина могут служить эпиграфом к любой горьковской вещи. Тем более непонятной и неуместной кажется обильная и упрямая гуманистическая риторика этих архимизантропических произведений.

На деле официальный оптимист и гуманист оказывается пессимистом и мизантропом.

Здесь бы стоило, чтоб не быть голословным, наприводить в подтверждение ворох цитат. А я не буду. Можно растянуть эту короткую заметку до размеров монографии - зачем? Берите любую повесть Горького, любой рассказ - и читайте. Тот, кто читал Горького, поймет меня сразу. В знаменитой "Жизни Клима Самгина" вообще ни одного положительного персонажа, одни насекомые. Самое страшное - когда, вчитываясь, понимаешь, что это вот и есть наиполнейший социалистический ли, капиталистический, реализм…

Итак, Горький - человеконенавистник? Значит, врал он, утверждая, что не знает ничего лучше человека? Значит, смеялся над нами? Нет. Разгадка - в словах учителя Новака, тоже пренеприятно описанного типа, из позднего горьковского рассказа:

"Человек и люди - не одно и то же, нет. Человек - враг действительности, утверждаемой людьми, вот почему он всегда ненавистен людям".

И Горький был людененавистником, потому что он был человеколюбом. Возлюбив бога в человеке, нельзя не возненавидеть самого человека, грязную людскую единицу. А человеконенавистничество, порожденное боголюбием, в свою очередь рождает действительную, пламенную, безбрежную любовь к человеку - чувство, доступное очень и очень немногим.

Не случайно первая редакция очерка Горького о Ленине носила название "Человек".

"Все необыкновенное мешает людям жить так, как им хочется. Люди жаждут - если они жаждут - вовсе не коренного изменения своих социальных навыков, а только расширения их. Основной стон и вопль большинства:

"Не мешайте нам жить, как мы привыкли".

Владимир Ленин был человеком, который так исхитрился помешать людям жить привычной для них жизнью, как никто до него не умел сделать этого".

Сравните со словами Новака. Тождественность полнейшая.

Вот что такое человек для Горького. Гордое звание человека нужно заслужить. Но если жил ты как свинья…

О, совсем не случайны ницшеанские усы Алексея Максимовича!

Снова Горький о Ленине:

"Может быть, Ленин понимал драму бытия несколько упрощенно и считал ее легко устранимой, так же легко, как легко устранима вся внешняя грязь и неряшливость русской жизни.

Но все равно для меня исключительно велико в нем именно это его чувство непримиримой вражды к несчастиям людей, его яркая вера в то, что несчастие не есть неустранимая основа бытия, а - мерзость, которую люди должны и могут отмести прочь от себя.

Я бы назвал эту основную черту его характера воинствующим оптимизмом, и это была в нем не русская черта. Именно она особенно привлекала душу мою к этому человеку - человеку с большой буквы".

Дерзновение - главное в человеке. Поражение неизбежно, но чем яснее осознается эта неизбежность, тем почетнее сопротивляться ей. Должен верить, как говорил старый дон Хуан Карлосу Кастанеде. Должон…

Вот в чем заключается особая религиозность Горького - жестокая и патетическая. Вот почему так часто встречается в его творениях особый образ - посторонний, странник, созерцатель, чужой человек. Это один из лучших образов писателя - Алексей Пешков, чужеродный элемент, великолепный в чавкающем мире. "У него душа соглядатая, он пришел откуда-то в чужую ему, Ханаанскую землю, ко всему присматривается, все замечает и обо всем доносит какому-то своему богу", - жаловался, пугаясь, Толстой Чехову. Он понимал, хитрый старец, всю сомнительность и бесполезность своей накладной бороды назначенного пророка рядом с действительным земным приятелем господа бога, Алексеем Максимовичем Штирлицем… Вы, люди, вы думали, что поймали Алексея Максимовича; но вы его так и не рассекретили.

Лично Товарищ У

"Гуськом, безмолвно и бесшумно, ко мне подошли тринадцать безголовых людей, окружили меня и, связав медной проволокой, повели, как лошадь, по узенькой каменистой тропе в гору. На вершине горы, плоской, лишенной растительности, стоял в кольце гранитных стен какой-то безгласный город, за темными зубцами стен возвышались островерхие крыши, колокольни, висели флаги. Безголовые, бросив меня на землю, быстро побежали вокруг стен, опутывая их стальным канатом, а опутав, развязали меня, накинули на грудь и плечи мне что-то вроде хомута, и я, согнувшись, тяжело повез весь город к обрыву горы, к темной пропасти. Над нею, точно маятник часов, качалась луна, величиною с арену цирка. И по окружности луны, бледной, серебристо прозрачной, суетливо металась ярко-красная лиса. Когда луна катилась направо, лиса бежала налево, встречу ее движению, луна влево - лиса направо. Пышный хвост ее искрился, как Млечный путь.

- Едва ли этот мальчик долго проживет! - громко сказал кто-то сзади меня.

Я подтащил город к самому краю горы, взглянул вниз - по воздуху в мутной дыре мелькали какие-то серебряные полосы, напоминая движение рыб. А безголовые, столкнув город вниз в туман, бросили вслед за ним и меня. Я проснулся весь в холодном поту, в странном оцепенении."

Adolf Hitler superstar

Фюрер как объект и субъект массовой культуры

Об Адольфе Гитлере как реальной исторической фигуре сегодня говорить трудно и почти невозможно - именно потому, что говорит о нем всякий, кому не лень. Мы, как и следует из названия этого труда, говорить о реальном Гитлере почти не будем. Это личность таинственнейшая, леденящая, но не будем уподобляться вялым, плоскозадым историкам, заученно пытающимся познать изначально непознаваемое. Мы будем здесь рассматривать Гитлера как одного из самых ярких и знаковых персонажей массовой культуры - как современной ему, так и современной нам.

Адольф Гитлер был крупнейшим теоретиком и практиком организации масс и создания массовой культуры своего времени. "Победа целого мировоззрения, - учил фюрер, - становится действительно возможной лишь в том случае, когда носительницей нового учения является сама масса, готовая взвалить на свои плечи все тяготы борьбы". "Наша пропаганда, - говорил он, - по содержанию и форме должна соответствовать самым широким массам народа; ее правильность проверяется только ее реальным успехом". Как никто другой он продемонстрировал абсолютную манипулируемость этих масс. Огромное скопление самых разных людей - умных и глупых, богатых и бедных, подлых и не очень - оказалось поразительно бессильным перед волей одной энергичной, целеустремленной личности. Более того, в своем бессилии люди получали особое, сладострастное удовольствие. Эту чисто женскую податливость массы, неизбывную потребность в стержне, железном фаллосе, это чисто женское "нех пан мне везьме", неоднократно отмечал сам Гитлер, не делавший никакого секрета из того, что он, так сказать, оплодотворил своим индивидуальным фанатизмом весь немецкий народ, народ Канта, Ницше и Шопенгауэра, между прочим. "Вы должны покориться непреодолимой потребности подчиняться". Так говорил Гитлер. Ответом был восторженный рев.

Казалось бы, история третьего Рейха должна была бы крепко научить народы думать. Как бы не так. Более того, если Гитлер безусловно был гением организации и внушения, и это в какой-то степени оправдывает безмыслие подпавшей под его гибельное влияние массы, то сегодня эта самая масса позволяет манипулировать собой явным ничтожествам, клоунам с телеканалов.

Некоторые места в "Mein Kampf", касающиеся психологии масс, остаются потрясающе актуальными по отношению к нашей эпохе, эпохе торжества попосферы, сферы попса и массовой культуры. Взять хотя бы такой пассаж: "слишком хорошо знал я психику широких масс, чтобы не понимать, насколько неуместны здесь все так называемые "эстетические" соображения". А вот, например, рекомендации относительно ведения пропаганды:

"Нам было ясно, что пропаганда вечно должна обращаться только к массе.

Для интеллигенции или для тех, кого ныне называют интеллигентами, нужна не пропаганда, а научные знания. Как плакат сам по себе не является искусством, так и пропаганда по содержанию своему не является наукой. Все искусство плаката сводится к умению его автора при помощи красок и формы приковать к нему внимание толпы.

На выставке плакатов важно только то, чтобы плакат был нагляден и обращал на себя должное внимание. Чем более плакат достигает этой цели, тем искуснее он сделан. Кто хочет заниматься вопросами самого искусства, тот не может ограничиться изучением только плаката, тому недостаточно просто пройтись по выставке плаката. От такого человека надо требовать, чтобы он занялся основательным изучением искусства и сумел углубиться в отдельные крупнейшие произведения его.

То же в известной степени можно сказать относительно пропаганды.

Задача пропаганды заключается не в том, чтобы дать научное образование немногим отдельным индивидуумам, а в том, чтобы воздействовать на массу, сделать доступным ее пониманию отдельные важные, хотя и немногочисленные факты, события, необходимости, о которых масса до сих пор не имела и понятия.

Все искусство тут должно заключаться в том, чтобы заставить массу поверить: такой-то факт действительно существует, такая-то необходимость действительно неизбежна, такой-то вывод действительно правилен и т. д. Вот эту простую, но и великую вещь надо научиться делать самым лучшим, самым совершенным образом. И вот, так же как в нашем примере с плакатом, пропаганда должна воздействовать больше на чувство и лишь в очень небольшой степени на так называемый разум. Дело идет о том, чтобы приковать внимание массы к одной или нескольким крупным необходимостям, а вовсе не о том, чтобы дать научное обоснование для отдельных индивидуумов, и без того уже обладающих некоторой подготовкой.

Всякая пропаганда должна быть доступной для массы; ее уровень должен исходить из меры понимания, свойственной самым отсталым индивидуумам из числа тех, на кого она хочет воздействовать. Чем к большему количеству людей обращается пропаганда, тем элементарнее должен быть ее идейный уровень. А раз дело идет о пропаганде во время войны, в которую втянут буквально весь народ, то ясно, что пропаганда должна быть максимально проста.

Чем меньше так называемого научного балласта в нашей пропаганде, чем больше обращается она исключительно к чувству толпы, тем больше будет успех. А только успехом и можно в данном случае измерять правильность или неправильность данной постановки пропаганды. И уж во всяком случае не тем, насколько удовлетворены постановкой пропаганды отдельные ученые или отдельные молодые люди, получившие "эстетическое" воспитание.

Искусство пропаганды заключается в том, чтобы правильно понять чувственный мир широкой массы; только это дает возможность в психологически понятной форме сделать доступной массам ту или другую идею. Только так можно найти дорогу к сердцам миллионов. Что наше чересчур умное начальство не поняло даже этого, лишний раз говорит о невероятной умственной косности этого слоя. Но если правильно понять сказанное, то отсюда вытекает следующий урок.

Неправильно придавать пропаганде слишком большую многосторонность (что уместно, может быть, когда дело идет о научном преподавании предмета).

Восприимчивость массы очень ограничена, круг ее понимания узок, зато забывчивость очень велика. Уже по одному этому всякая пропаганда, если она хочет быть успешной, должна ограничиваться лишь немногими пунктами и излагать эти пункты кратко, ясно, понятно, в форме легко запоминаемых лозунгов, повторяя все это до тех пор, пока уже не может быть никакого сомнения в том, что и самый отсталый из слушателей наверняка усвоил то, что мы хотели. Как только мы откажемся от этого принципа и попытаемся сделать нашу пропаганду многосторонней, влияние ее сейчас же начнет рассеиваться, ибо широкая масса не в состоянии будет ни переварить, ни запомнить весь материал. Тем самым результат будет ослаблен, а может быть, и вовсе потерян.

Таким образом, чем шире та аудитория, на которую мы хотим воздействовать, тем тщательнее мы должны иметь в виду эти психологические мотивы"*. [* В другом месте Гитлер говорит:

"…Масса косна и ленива. Она неохотно берет в руки печатное произведение, в особенности если человек из массы не убежден заранее, что в данной книжке он найдет именно то, во что он сам верит и на что он сам надеется. Книги определенного направления обыкновенно читаются только людьми, которые сами принадлежат к этому направлению. Только прокламация или плакат могут еще рассчитывать на то, что ввиду краткости этих произведений они будут прочитаны иногда и противниками и тем окажут на них мимолетное влияние. Рисунок во всех его формах, вплоть до фильма, имеет уже большие шансы. Здесь человеку уже не приходится много шевелить мозгами. Ему достаточно взглянуть на рисунок и самое большее прочитать краткий пояснительный текст к нему. Это не то, что прочитать целую книжку или брошюру".

Что называется, не в бровь, а в глаз.]

Можно рассматривать эти строки как руководство по ведению политической пропаганды (не потому ли до сих пор запрещают написанную больше восьмидесяти лет назад книгу Гитлера, что в ней откровенно и подробно описывается технология "работы с массами", используемая по сей день?), но и как руководство по созданию мыльных опер они ничуть не проигрывают. Наплыв пропаганды не стал меньшим, более того, он усилился и увеличился; но сама пропаганда стала носить менее целенаправленный, и, как следствие, более разнообразный, более широко охватывающий массы характер. Очевидно, она не нуждается уже в стальном идеологическом стержне; проникновение идеологии настолько глубоко и значительно, что ею пропитано все вокруг, и пропаганда сама собой воспроизводит ее стереотипы.

Кстати, сам термин "пропаганда" в наше время далеко не так популярен, как он был популярен в начале прошлого века. Он стал слишком однозначен и вызывающ, как сами писания свирепого Адольфа. Вовсе не обязательно и даже не желательно употреблять его сегодня во весь голос.

Не будет преувеличением, если массовую культуру двадцатого века разделить на культуру до и после Гитлера. Причем в последней, как мы уже замечали, миф о Гитлере играет одну из ключевых ролей.

"За двадцать лет он ни разу не повысил на меня голос" - вспоминала секретарша Гитлера. Женщины вообще обожали его: фюрер был чертовски обаятелен. По сохранившейся кинохронике видно, как галантно он умел общаться с ними: учтивый, вежливый, отстраненный, неуклюжий ровно настолько, насколько должен быть неуклюж настоящий мужчина. Друзья и соратники боготворили его. Талантливый художник, преданный товарищ, отважный солдат. Он принципиально не кушал мяса и обожал свою собаку. Таким в личной жизни был Адольф Гитлер, державший в трепете всю Европу - и продолжающий держать ее в трепете до сих пор. Похоже все-таки, что Европе очень хотелось, и очень хочется, находиться в состоянии страха и трепета.

Несколько страшно признавать это, но в Гитлере было очень много детского. Азартно двигая по карте солдатиков и танки, он словно переживал вновь детскую, недоигранную когда-то игру, исход которой волновал его не так уж и сильно. Совершенно детскими были и невероятные наглость и безрассудство, с которыми он всегда пер на рожон. Потому и был он столь непредсказуем, потому и одержал столько невероятных побед, потому так сложно было победить его самого.

Во всяком художнике всегда сильно детское начало; Гитлер же был, от грубых и безапелляционных разглагольствований в Mein Kampf до точки пули в конце, прежде всего художник, в преступном вдохновении рисующий апокалиптическую картину. Созданная им эстетика, безупречная от закручивающейся свастики до дубовых листьев на петлицах, не имеет равных по силе воздействия. Кинохроника сохранила для нас многочисленные парады с его участием, когда фюрер стоит на трибуне, вскинув руку, недвижно, как монумент, только глаза сверкают, и внизу, в экстазе беснуются, трутся друг о друга огромные толпы фанатов: мужчин, женщин, тинэйджеров. Нужно признать в этих парадах сильные, цельные и впечатляющие произведения искусства. О Ленине говорят, что он не стал бы революционером, если бы в молодости не пережил казнь брата, покушавшегося на царя. Это, конечно, вздор. А вот в отношении фюрера вполне можно сделать предположение, что поступи в 1907 году молодой, талантливый и уверенный в своих силах художник в Академию Изобразительных Искусств, - и его жизнь, а вместе с ней, как знать, и судьба человечества, сложилась бы иначе. С теми же способностями, задатками и энтузиазмом он отдался бы совсем другим увлечениям. Однако юный Адольф оказался чужим на празднике жизни; все места давно были заняты. И тогда он решил изменить ход праздника.

Вопреки глупой и неисторичной легенде, фюрер вовсе не был расхристанным маргиналом, безбашенным ниспровергателем всего и вся. Нет, он готов был играть по правилам общества во все ритуальные поддавки и салочки. Он умел быть лощеным и рафинированым, как не всякий аристократ. Иное дело, что, играя по этим правилам, он все время имел в виду достижение своей собственной цели, мрачной и безумной. И он ее добился. Несметные горы трупов - вина не только Гитлера, но и системы, его породившей. Пример Гитлера, чьи выдающиеся задатки и качества изначально не вписывались во все стандартные и нестандартные рамки буржуазного общества и деформация которых оказалась чудовищной, демонстрирует небывалую, метафизическую подлость Системы. История фюрера - нравственный приговор ей, безнадежно уродующей помыслы и сознание своих самых талантливых людей. Это суровое предупреждение конформистской цивилизации, в ханжестве, косности и лицемерии которой протест исключительной личности принимает дьявольские, античеловеческие, разрушительные формы. Предупреждение, которому эта цивилизация так и не вняла.

"Гитлер - это мрачная завораживающая тайна, - пишет белорусский радикальный мыслитель Александр Бурьяк. - Это - средоточие, узел, символ, ключ. На нём многое сошлось, многое через него пролегло. Нравится это кому-то или не нравится (может быть, даже очень сильно не нравится!), но разнообразные смысловые ассоциации идут именно через него - и некем (нечем) его в этой роли заменить. Он был, и уплощать это обстоятельство - значит, поступать абсурдно.

Полусумасшедший? ДА. Революционер, талантливый организатор? Тоже ДА. Героическая личность? Несомненно ДА. Враг русского и многих других народов? И здесь ещё одно уверенное ДА. История Гитлера - это история о том, как герой, вызвавшийся бороться с чудовищем, постепенно превратился в чудовище сам.

Демонстративное неприятие Гитлера, поверхностные негативные оценки его, негласный запрет на корректное обсуждение его приводят к тому, что у некоторых думающих людей складывается впечатление, что от них скрывают что-то существенное. Для кинематографистов, журналистов и писателей это удобно, но в целом пользы от этого нет".

"Bene dignoscitur, bene curatur", гласит римская пословица. То есть, хорошо распознается - хорошо лечится. Но распознавать фюрера никто не стал, да и так ли уж хотели излечить человечество от чумы двадцатого века его новоиспеченные хозяева?

После войны союзники разделились на два лагеря - социалистический и капиталистический, восточный и западный. Две легенды о Гитлере, восточная и западная, различались не так уж сильно.

Советские пошли по пути наименьшего сопротивления, всецело отождествив Гитлера с персонажем карикатур Кукрыниксов*. [* Кукрыниксы - название коллектива трех официозных советских карикатуристов, создавшего в период Великой Отечественной Войны множество антигитлеровских и антифашистских плакатов.] Гитлер по-советски - трусливый, тупой и жалкий идиот, "бесноватый фюрер", "получеловек", "пес поганый" и так далее. При этом серьезное рассмотрение гитлеризма было исключено, на него наложили табу такой силы, что интересоваться историей национал-социализма было попросту опасно. Как ни странно, идиотизирование образа Гитлера вызвало неприятие у ветеранов войны. "Нас возмущает то, что немцев показывали как банду идиотов, а это была очень сильная армия тогда в мире, победить ее было трудно. А банду идиотов и дети могут победить", - говорит сегодня Тадеуш Филипковский, заместитель председателя объединения польских ветеранов Армии Крайовой, добившегося со злости запрета показа по польскому телевидению известных польско-советских сериалов "Четыре танкиста и собака" и "Ставка больше, чем жизнь". Замалчивание и профанация гитлеризма привели к самым неожиданным последствиям. "Доброжелатели", способствовавшие разрушению Советского Союза извне, действовали, в частности, с использованием старых добрых гитлеровских психологических подрывных технологий. Более того, нехватка элементарных сведений о гитлеризме вкупе с его демонстративной запретностью и очевидной предвзятостью в отношении деятелей Третьего Рейха* [* В культовом советском фильме "Семнадцать мгновений весны" проникновенный закадровый голос рассказывает о Геббельсе: "…женат, имеет шестерых детей. Образование среднее". Среднее образование у доктора философии! Таким, совсем уж нарочитым, ляпам несть числа.] возбуждала к нему нездоровый народный интерес. В советских фильмах о войне янковские и любшины с их самарско-рязанскими физиономиями, одетые в черные мундиры, изображали белокурых бестий эсэсовцев и осязаемо раздувались от гордости. Внуки героических победителей гитлеровской Германии испещряли свастиками стены и заборы.

На Западе, как и у Советов, фигура фюрера была (и продолжает оставаться) жестко табуированной, хотя его принято упоминать к месту и не к месту. Как и у Советов, Гитлер является безусловным исчадием ада, но в западном исполнении в нем появилось некое мрачное изящество. Эффект еще более впечатляющ, чем советский, а в целом - тот же самый. Многократно и усердно демонизируя Гитлера, "хозяева дискурса" добились того, что Адольф, сын Алоиза, спустя пятьдесят лет спустя своего краха остается актуальным политиком: имя его по-прежнему не оставляет никого равнодушным, в отличие от Черчилля или даже Сталина. Эту актуальность гарантирует прежде всего отсутствие права на непредвзятость его наследия - именно ему немецкий диктатор обязан своей активной жизнью после смерти.

Есть отличный фильм с Челентано "Дядя Адольф по прозвищу фюрер", там замечательно пародируются обязательные стереотипы насчет Гитлера и Третьего Рейха. Обязательные, эти стереотипы, как на Западе, так и в Советском Союзе, вызывали отторжение среди претендующих на собственное мнение, зачастую тем самым толкая их в лагерь ультраправых.

Помню, как сам, совсем еще юный, был записан чуть ли не в неофашисты. "Девятого мая Гитлер отравился, и фашистская Германия капитулировала", - рассказывала на замене урока истории дебелая, неопределенного возраста училка. Начитанный мальчик, движимый единственно желанием установить истину, я поднял руку и заявил, что Гитлер не отравился, а застрелился, причем сделал это гораздо раньше, чем 9 мая, в конце апреля. Училка была в негодовании: она не могла позволить фюреру принять почетную смерть от пороха и свинца. "Как не стыдно!", - кричала она. - "Во знатоки растут - Гитлера они изучают!" Так, незрелый искатель правды, я был записан в Гитлер-югенд; предки мои, погибшие от рук оккупантов, сокрушенно качали головами в раю.

Что рассказывала бы эта училка в случае успешной реализации плана "Барбаросса", размышлял я, направляясь домой после тяжелого учебного дня. Ответ лежал на поверхности. История, что дышло - куда повернул, туда и вышло; а беспристрастная историческая правда никому не нужна. Как там у Оруэлла - "кто управляет будущим, тот управляет настоящим". Однако тем, кто управляет будущим и настоящим (голубая мечта Адольфа), вовсе не нужно изгонять из коллективного бессознательного фигуру Гитлера. Фюрер, повелевающий Империи одним движением брови, - фигура, не могущая не производить должного впечатления на хозяев жизни. В конце концов, они тоже хотели бы уметь вот так же шевелить бровями, хотя, конечно, щепки, в изобилии летящие от такого шевеления, совершенно нежелательны. Гитлер, как создатель жесткого и эффективного иерархического режима, и национал-социализм, как инструмент этой иерархии, не должны быть забыты не столько потому, что "этого не должно повториться", сколько как определенный, весьма впечатляющий опыт. Появление Гитлера заклеймено как сбой в системе, воспроизводящей и защищающей самое себя; но его созданное, описанное и обоснованное им искусство повелевать по-прежнему вызывает активное любопытство и пристальное внимание власть имущих. Табуирование этого искусства, наряду с его несомненным использованием, делает наследие создателя Третьего Рейха эзотерическим. То, что принято называть сегодня фашизмом, зарождается не в фольклорных группках экзальтированных и недалеких бритоголовых юнцов; оно зреет в роскошных кабинетах, оборудованных кондиционерами и компьютерами. Поэтому, когда новый порядок придет опять, не говорите, что я вас не предупреждал.

Имя вам - де Фюнес

В его судорожных объятиях агонизирует мир, и мы, давясь истеричным смехом, агонизируем вместе с миром.

Какой там в сраку Чарли Чаплин со своими церебральными ужимками. "Маленький человек"… "Провозгласивший маленького человека"… Слюнявая апология импотенции. Умело пропиаренная черно-белая бездарность, не более того. По настоящему провозгласил Маленького Человека именно он - Луи де Фюнес.

"Мир сошел с ума. И я тоже. Тоже сойду с ума", кричал он в одном из своих фильмов. Так и было. Только он умел сходить с ума синхронно с миром. Только он умел превзойти мир даже в этом.

В мире, сошедшем с ума, каждый человек - большой или маленький - есть прежде всего сумасшедший. Не более и не менее. Он был не просто сумасшедшим - он был сумасбежавшим. Поэтому он великий артист.

Что такое маленький человечек Шарло? Сусальный клоун, сантиментальный пудель, бракованный винтик большого механизма. Не нужно гениальности, чтобы создать такой образ, не нужно глубины. О нем уже давно прожужжали нам уши изошедшиеся от любви к человечеству полуталантливые господа.

Совсем другое - то, что демонстрирует де Фюнес. Единый во всех лицах, он действительно был артистом одного образа. "Есть исполняющие роли актеры. Эти - низшая форма актерской жизни, более или менее удачливые профессионалы. А есть личности, в своем облике несущие некий изначальный архетип, эталон" (Эдуард Лимонов). Де Фюнес больше, чем архетип. Заглянув в него, как в зеркало, каждый может увидеть себя.

"Суета сует, все суета", сказано в одной из умнейших книг, принадлежащих человечеству. Герой де Фюнеса есть воплощенная суета, суета триумфальная и самодостаточная, абсолютная, солипсическая суета.

У Кастанеды есть понятие: человек в пузыре. Обреченный всю жизнь находиться внутри, метаться, биться о круглые стенки непокорными частями тела, скользя - и не видеть ничего, кроме того, что в этих стенках отражается. Каждый из нас. Вот это гениально почувствовал де Фюнес. Его герой есть воплощенное человеческое, слишком человеческое, добросовестный и убежденный пленник пузыря. Агрессивно не желающий мыслить ни о чем, кроме слишком человеческого, суетящийся, надрывающийся, потеющий, карабкающийся из кожи вон - и математически обреченный на поражение. Считающий себя очень хитрым и очень умным энергичный дяденька, всегда попадающий впросак. Не видящий никого и ничего кроме себя, кроме своего собственного здесь и теперь. Пакостный, жадный, лживый и лицемерящий - и в этом безмерно симпатичный. Каким бы паршивым типом не был его персонаж, какие гадости бы не затевал - мы всегда сочувствуем только ему, потому что он играет непосредственно нашу "долгую счастливую жизнь", суету, к которой мы приговорены в подлунном мире. И как играет!

"Себе на уме". Именно так. Одному себе, на все оставшиеся времена. Сам себя навсегда загнавший в капкан и упоенный этим.

Де Фюнесу не нужен сентиментальный морализм, пресловутый вымученный "смех сквозь слезы", столь милый сердцу хромых умом общепризнанных критиков. Его смех бескомпромиссен и жесток. Ни малейшего потакания, ни малейшего сочувствия своему персонажу, выставленному на всеобщее обозрение в самом неприглядном виде. Каким бы неприглядным ни был этот персонаж - его полюбят. Ибо полюбят в нем себя.

Абсолютно безразлично, в каком фильме снимается де Фюнес. Большая часть картин с ним - далеко не шедевры, однако это не имеет никакого значения. Картина - не более чем фон, не более чем рамка.

Ловлю себя на том, что написал урывками. А как еще можно о нем писать? О нем, разорвавшем мир в клочья и бросившем его нам в лицо?

Три предупреждения белесого фантаста

Я вас предупреждал - так будьте вы все прокляты.

Г. Уэллс

Были писатели куда более искусные, были куда более значительные, но не каждому из них посчастливилось трижды стать пророком. Не качеством и не новаторством, но прозорливостью своих романов войдет в историю Герберт Уэллс.

Чего не отнять у английской литературы - так это умения попасть "в яблочко", обобщить идею, момент. Скажем, "Странная история доктора Джекила и мистера Хайда". Коротко, просто и гениально. Или, в жанре масскульта, Шерлок Холмс. Трубка, скрипка, Ватсон - и вот вам образ сыщика, лучше которого уже не создать.

Уэллс явился супервиртуозом по части попадания в яблочко. В трех романах, написанных один за другим в конце девятнадцатого века, он сумел предсказать грядущий двадцатый и обозначить основные направления двадцатого, движущие силы, векторы развития - кому как больше нравится. Что очень хорошо, он оказался беспощаден по отношению к каждому из этих направлений. Романы написаны бледно, неизобретательно и слабо, многообещающие сюжеты не развиты как следует - но это только усугубляет убойную силу произведений. В самом деле, зачем Корану сюжет? Романы Уэллса, это, конечно, далеко не Коран, но вещи довольно-таки серьезные.

Относятся они к фантастике, низкому и несерьезному жанру. Однако этой вот своей корявой фантастической лопатой Герберт сумел выковырять на свет божий весьма и весьма глубокие метафизические пласты. Он предвидел не конструкцию подводной лодки там или полет на Луну, он предвидел большее - тенденцию предвидел. Трудно поверить, что умеренно полный белесый джентльмен в стоячем воротничке, создавая свои творения, напитывался грядущим мировым безумием, но так или иначе, это безумие он сумел предсказать.

Наверное, читатель уже догадался, какие романы я имею в виду. Это, в порядке хронологии, "Машина времени" (1895), "Остров доктора Моро" (1896), и "Человек-невидимка" (1897). Год за годом, шаг за шагом. Пройдем-ка и мы этой писательской тропой.

"Машина времени". Самое глубокое и жестокое прозрение г-на Уэллса. Одна из первых антиутопий. В далеком будущем человечество разделится на две расы, на два класса: элоев и морлоков. Элои, потомки богачей и аристократов, прелестные, изнеженные и беспомощные, играют роль человеческого скота, вернее, растительной пищи для обитающих под землей в вечной темноте диких морлоков. Морлоки - те, в кого мутировали бывшие слуги элоев, экс-пролетарии и экс-люмпены. Морлоки кормят элоев, всячески заботятся о них, а потом в нужное время пожирают. Такой вот общественный договор, мир и согласие. От нашего стола, как говорится, вашему столу. О нет, в Лондоне или Нью-Йорке элоев и морлоков в наше время не наблюдается, но это вовсе не значит, что предупреждение писателя воспринимать всерьез не стоит. Достаточно посмотреть на земной шар в целом, на его развитие. Страны-мироеды, страны-батраки. А ведь такое соотношение сил вовсе не вечно. Мировая элита тупеет и оскотинивается на наших глазах, точно так же, как звереет от безысходности мировой пролетариат (не о рабочих даже здесь идет речь, но о населениях целых стран). Какими бы изощренными не были технологии сдерживания гнева обездоленных, при дегенерации элит эти технологии теряют свою силу. То есть все движется в направлении, точнехонько указанном Уэллсом свыше ста лет тому назад.

Крайне показателен американский фильм, снятый по мотивам "Машины времени". Согласно этому фильму, морлоки и элои возникли не потому, что такова была эволюция общества, но потому, что Луна упала на Землю! Элои умны и сообразительны, а морлоки просто уроды, ведомые страшным белым дядькой a la Кощей. Больший идиотизм трудно вообразить. Весь пафос романа, весь смысл вытравлен на корню! Фантаст рвал бы на себе волосы и усы, знай он, как обойдутся с его детищем благодарные потомки. Впрочем, именно этот факт блестяще подтверждает правоту Уэллса. "Элита" XXI века уже неспособна понять незамысловатую книжечку века XIX.

"Остров доктора Моро". Вещь, пожалуй, самая жуткая и самая масштабная. Корабль в море терпит крушение, человек с него попадает на вышеупомянутый остров и точно, встречает на нем вышеупомянутого доктора. Доктор Моро, вивисектор, фанатик и великий ученый, населил остров зверо-людьми, которых он создает из животных с помощью недалекого ассистента. Финалом своих экспериментов доктор поначалу видел избавление мира от боли и страданий. Он желал вытравить из человека звериное, на деле из зверя вытравляется человеческое, так сказать. Звери сидят в своих пещерах и твердят данный им доктором Закон: "Не ходить на четвереньках - это Закон. Разве мы не люди? Не лакать воду языком - это Закон. Разве мы не люди? Не обдирать кору с деревьев - это Закон. Разве мы не люди? Не охотиться за другими людьми - это Закон. Разве мы не люди?.." Однако Закон вступает в противодействие с Природой. В лесу, населенном зверо-людьми, происходит первое убийство себе подобного. Закон нарушен, вера в него поколеблена. Инстинкты вырываются наружу, повсюду начинаются убийства и грабежи. Моро с ассистентом гибнут от рук своих питомцев. В финале человеческое окончательно побеждается звериным, зверо-люди возвращаются к полностью животному состоянию.

Не таким ли должен видеться холодному английскому уму коммунистический эксперимент? Действительно, советский строй делал упор на подлинно человеческие качества. Он уповал на альтруизм, солидарность, отзывчивость, в то время как прагматичный капитализм безошибочно опирается на проверенные временем и опытом животные инстинкты: стяжательство, алчность, похоть. Поэтому, стоило ударнику коммунистического труда хоть краешком глаза посмотреть контрабандный порнофильм, как он сразу же становился скрытым диссидентом и внутренним эмигрантом.

Право же, после прочтения "Острова доктора Моро" становится стыдно за Булгакова с его примусными Шариковым и профессором Преображенским. Мещанская узость кругозора, пошлое ерничанье перед лицом мучительного и трагического вопроса. Да еще и вторичность: Булгаков создал свой шедевр гораздо позже.

"Человек-невидимка". Повествование стилистически самое безупречное. Главный герой снова инфернальный ученый. В маленьком и тихом городке, воплощении старой доброй Англии, появляется странный раздражительный человек, забинтованный по самы уши. Это - великий изобретатель Гриффин, сделавший себя невидимым. Гений и истерик, прозябающий в нищете среди сытых, самодовольных и тупых посредственностей, он очень скоро вступает с ними в конфликт и объявляет войну всему миру. Идеал озлобленного Гриффина - царство тотального террора, террора Невидимки, и он словом и делом проповедует этот идеал. Яростный, жестокий, в довершение ко всему этому еще и невидимый, Гриффин наводит ужас на мирных обывателей. В конце его, разумеется, ловят, толпа долго топчет невидимое тело, которое становится видимым только тогда, когда Гриффин умирает.

По роману, Гриффин - альбинос. Белокурая бестия. Ницшеанец, черт его дери. И все же если бы я снимал фильм по этой книге, я обязательно сделал бы его брюнетом. С аккуратной челочкой на правый пробор, квадратными усами и голубыми бездонными глазами. И звали бы его Адольф. Адольф Гриффин. В самом деле, феномен личности Гитлера, феномен нового фашистского человека предугадан замечательно. Позволю себе заняться вольным самоцитированием, "протест исключительной личности, принимающий дьявольские, античеловеческие, разрушительные формы в ханжестве, косности и лицемерии конформистской цивилизации, цивилизации, безнадежно уродующей помыслы и сознание своих самых талантливых людей".

В цитированном опусе речь шла о трех уроках Адольфа Гитлера. Логично назвать эту заметку "Тремя предупреждениями Герберта Уэллса". Уже понятно, что два последних человечество пропустило мимо ушей. Задумается ли оно над первым?

Упорядочивание неупорядочиваемого

Когда я задаюсь вопросом, что более всего привлекает меня в этом образе, ответ всегда один и тот же - его гордость и его одиночество. Именно так, это очень печальный персонаж, со своими скрипкой, трубкой и кокаином, ну еще с добродушным, ни черта не врубающимся дружбаном…

В этом, наверное, и коренится причина того, что Шерлок Холмс сделался легендой - ни один из литературных персонажей детектива не поднялся так высоко. Одних только феноменальных аналитических способностей и крепких кулаков для этого недостаточно. Недостаточно даже довольно экстравагантного для сыщика умения играть на скрипке. В Шерлоке есть героизм, трагическое геройство закоренелого рационалиста, отвоевывающего кусочек за кусочком иррациональность окружающего мира. Но окружающий мир безбрежен, и, следовательно, никогда не может быть завоеван. Мистер Холмс, невозмутимый, с трубкой в зубах, не может не понимать этого, однако действует с истинно джентльменской пунктуальностью и с истинно английским упорством. Декадентские, упадочнические нотки проскальзывают лишь по ночам, когда он задумчиво терзает скрипку или, в клубах ядовитого дыма, насыпает кокаин в желобок.

Конан Дойл, вестимо, не любил своего героя. Он считал себя серьезным писателем, вынужденным развлекать невзыскательную толпу похожими одна на другую историями похождений наскоро выдуманного, примитивного и второсортного персонажа. Творец был неправ: ничего серьезнее Шерлока Холмса он как раз и не создал. Образ неутомимого логика, терпеливо разбирающего на кусочки и собирающего воедино алогичную действительность - воистину, один из сильнейших в мировой литературе. Самоотверженный и бескорыстный паладин порядка в мире хаоса и вероломства - знаковая фигура и для девятнадцатого, и даже еще для двадцатого века. О веке двадцать первом умолчим - что-то он нам совсем не нравится.

Самый лучший Шерлок Холмс в кино - безусловно, наш советский (очень хорош еще британец Джереми Бретт). Вообще это странно: советские экранизации западной классики легкого жанра были всегда ужасны и омерзительны. Взять тех же, всенародно (позор!) любимых "Трех мушкетеров", где Дюма-отцом, в общем, и не пахло, а мушкетеры смотрелись этакими советскими жлобами-шестидесятниками, распевающими песни про свое потертое седло. А вот образ, созданный артистом Ливановым, еще, пожалуй, круче конан-дойловского. То же можно сказать о Ватсоне Соломина.

Этот персонаж вообще уникален: в книге Ватсон - совершенно побочный, безликий тип, существующий лишь для того, чтобы описывать похождения Холмса и оттенять его аналитические способности своей недалекостью. Советский же Ватсон - полноправный соратник Холмса, божественный, как сказал кто-то из англичан, в своей глупости. Он даже превосходит в чем-то Холмса - в самоотверженности, что ли, или в изысканности манер. Замечательный Ватсон, совершенно замечательный! Артист Соломин совершил неимоверное: Ватсон в его исполнении благороден именно потому, что недалек. Или недалек, потому что благороден. Один мой читатель, Федор Т., замечательно тонко сравнил соломинского Ватсона с князем Мышкиным Достоевского. Если Холмс, не приемля неблагородства окружающего мира, упрямо и методично пытается его постичь, то Ватсон в трактовке Соломина раз и навсегда отгораживается от этого мира той самой своей недалекостью, которая в книге служила лишь для создания нужных литературных эффектов. Да, соломинский Ватсон неумен как раз потому, что отзывчив и благороден: не классическая, повсеместно встречающаяся, глупость, но именно тонкость и ранимость натуры не позволяет ему воспринимать мир разумно и адекватно. Да и кто знает, что такое адекватность в восприятии мира? Эпизод в первом фильме сериала, когда он в строгом соответствии с ритуалом, выверенный, сосредоточенный, повязав слюнявчик, поедает яйцо под великолепную музыку композитора Дашкевича, достоин не кинематографа даже, но балета.

"Зрители любят наш сериал не потому, что мы разыгрываем этот сюжет! - говорит Василий Ливанов. - Они влюблены в отношения между этими двумя людьми, в характер их мужской дружбы, в их реакцию на окружающий мир и так далее. Вот что привлекательно, как оказалось, а вовсе не детективный сюжет! Личности сыщика и его друга доктора более интересны, чем сюжеты".

В уютной квартирке на Бейкер-стрит, покуривая у камина, два товарища мечтают о том, чтобы искоренить Мировое Зло, а выходя на туманную улицу, действуют в строгом соответствии со своими мечтаниями, так, как будто Мировое Зло - досадная оплошность, случайный сбой в налаженной разумным и добрым стариком Господом Богом жизни. Двое одиноких, хорошо воспитанных, немолодых уже мужчин неопределенного общественного статуса. Если гармонию нельзя поверить алгеброй, то зло, по их мнению, алгеброй можно не только поверить, но и победить. И они побеждают - всякий раз на локальном фронте, но глобальный фронт безбрежен… Мистер Шерлок Холмс и его друг как бы партизанят на территории зла. Но, вот незадача, выходит так, что они обречены вечно партизанить на этой территории, ибо она необъятна… Может быть, они уже потерялись на ней, заплутав в клубящихся над ней тягучих туманах иррациональности? Никак нет. Джентльмен, осознающий свой долг и свое достоинство, непобедим. Это главный урок мистера Шерлока Холмса, эсквайра.

Шерлок и мир: счет 1:1.

Скромное обаяние терминаторов

В защиту американского кино

Его принято хулить; и действительно, хуля бы и не хулить его? Тупые рожи, помпезная музыка и бесконечные полицейские, полицейские, полицейские… Однако, друзья мои, неспроста хочу я написать о нем.

Сейчас постепенно возвращается время хлебания щей лаптем. Увы, просвещенное славянофильство вновь входит в моду именно в таком виде. Стало модным на каждом углу пищать, какие там они тупые и бездуховные, а нас здесь прямо-таки распирает от пресловутой всемирной отзывчивости. Ах, наши старые добрые советские фильмы! Разве ж их можно сравнивать со всем этим халтурным софт-дерьмом?

Я тоже очень люблю фильм про Ивана Васильевича, так и не поменявшего профессию. Тем не менее: почему старые добрые советские фильмы были с такой легкостью отброшены и забыты в годы перестройки? Разве внезапно попавшие к нам через железный занавес совершенно идиотические ошметки "ихххней" (с придыханием говорилось) масс-культуры не смотрелись аборигенами как божественное откровение? "Полицейская академия" как апофеоз остроумия, Фредди Крюгер как апофеоз ужаса… Может, сейчас это и кажется смешным, но тогда ведь так все и воспринималось? Большинством, по крайней мере? Ведь неспроста так было? Ведь это что-нибудь да значит?

Первая часть ответа на этот вопрос лежит на поверхности и абсолютно справедлива. Всегда-де громкое и глупое было в этом мире сильнее и эффектнее разумного, доброго, вечного. Однако такими ли уж разумными, добрыми, вечными были все советские фильмы?

Вот известнейшая советская стряпня, "шедевр" Эльдара Рязанова "С легким паром". Безвольный, трусливый человечек по пьяни залез в чужую квартиру, завалился на диван, дрых, возился, сопел, чуть не обосрался, был полит из чайника, и т.д., и т.п., но как же трогательно он все это делал, с каким сочувствием все это было снято! Когда актер Мягков валялся, мыча, на диване, не казалось ли вам, что из телевизора в вашу комнату проникает кислая вонь его носков? Какой пацан польстится таким героем? Поэтому мы, малолетки, вечерами бегали в видеосалоны, и глаза "юных зрителей" горели, когда на экране Шварц, и бровию не поведя, тупо и неотвратимо мочил врагов. Ах, все эти фильмы были более чем незатейливыми, но центральным в них был супергерой - образ, который напрочь отсутствовал в отечественном кино.

Следует признать, что советский кинематограф в ряде случаев был безупречен в создании героев более сложного типа. Вспомним Холмса с Ватсоном (светлая память великолепному артисту Соломину!), Адъютанта Его Превосходительства или Глеба Жеглова. Однако советский масскультурный герой был просто жалок.

Можно сказать, что в Советском Союзе не было массовой культуры вообще. Это не так. Где есть массы, там и будет массовая культура. Это неизбежно. Что такое упомянутый уже Рязанов, как не самая что ни на есть пакостная масскультура? Просто массовая культура в СССР была недозрелой и однобокой. Пипл желал хавать лучше и больше.

Советские попытки создать героя-супермена, подобного Арнольду, были стыдно-подражательными и удивительно убогими. Те же "Пираты XX века" с Еременко в главной роли. "Калхоз", говорили пацаны и отправлялись смотреть на Шварца. В стране Достоевского и Есенина божественным откровением стал немногословный кач с квадратной челюстью…

И это абсолютно нормально. Это здорОво. Куда более здорОво, чем Мягков с его носками. Это совершенно понятная потребность юного мужского организма в энергии, напоре, агрессии. Потребность, которую окружающая среда удовлетворить уже не могла.

Женщины в советском кино были вопиюще несексуальны. Эдакие замученные жизнью лошадушки, без всякого огня в глазах. Рядом с ними любая грудастая дамочка из Голливуда смотрелась как верх соблазнительности. И это в стране, где каждая вторая коня на скаку остановит!

Я пишу не только и не столько об американском или советском кино - я пишу о тенденции. О тенденции, погубившей замечательную страну, в которой мы жили.

Сегодня в нашей стране масскультура торжествует, как и везде. Ушлые режиссеры легко научились делать фильмы a la Голливуд, но все же трудно сравнить с Терминатором Бодрова-младшего с его вечно открытым ртом.

Экраны завалили сериалы о временах позднего Совдепа. Причем из семидесятых берут только самое вонючее, навозный быт обособленных и теплых квартирок. Прочь ностальгию. Ностальгия непродуктивна. Если всеми нами любимый Совдеп все-таки умер, он должен умереть раз и навсегда.

И еще. Характерный герой не только Америки, но Запада вообще - одиночка. Помните одноименный фильм с Бельмондо? В центре огромного множества фильмов, как весьма достойных, так и откровенно идиотских, находится такой герой. Человек, который наперекор всему, всем и вся добивается поставленной цели. Маленькая и упорная злая воля, способная на долгое, напряженное и успешное противостояние. Таков, например, комиссар Каттани - один из лучших образов мирового кино вообще. Такого героя у нас никогда не было. И быть не могло. Сознание нашего человека всегда было общинным, колхозным - как кому больше нравится. Гуртом, говорит пословица, и батьку легче бить. Вне гурта никто бы батьку бить не отважился. "Ты чо, охуел?", "Ты чо, думаешь, что ты самый умный?", "Ты чо, думаешь, что все остальные - дураки?"

Общинно-колхозное сознание, солидарность и чувство локтя - это, может быть, лучшее, что есть в нашем народе. Но вытекающие из них безынициативность, трусость и конформизм ужасны. В сложившейся ситуации они более чем ужасны - они гибельны. Нужно или не нужно культивировать одиночку? С одной стороны, это очередной удар по и так уже искалеченному менталитету. С другой стороны, только упертые одиночки спасут страну, изуродованную идиотизмом и беспринципностью добродушного большинства. Пожалуй, культ одиночки уже неизбежен. Значит, и у Голливуда придется учиться, учиться и учиться. Ибо из всех искусств для нас важнейшим по прежнему является кино.

P.S. Уже дописав эту заметку, вспомнил "Красную жару" со все тем же Шварценеггером в главной роли. В роли кондового советского милиционера, кстати. Перестройка в те годы еще не дошла до своего позорного финала, советских еще уважали и в Америке - боялись, но уважали. Разумеется, в наши дни фильм, подобный "Жаре" никто в Голливуде снимать бы не стал. Святая святых - американский полицейский был выставлен смешным толстощеким неудачником рядом с непобедимым сверхчеловеком Арнольдом, напоминающим платяной шкаф в мундире. Тяжелая тоталитарная эстетика, угрюмый здоровяк с каменной мордой, свернутая в трубку газета правда, мерно шагающий караул у Мавзолея - американские товарищи преподнесли полезнейший урок советским коллегам. Вот как нужно было наглядно эксплуатировать в массовом кино свои лучшие национальные особенности. Увы, все было слишком поздно. Да и неспособны были советские режиссеры-импотенты воспринять пусть недалекий, но победоносный американский пафос.