НАСТОЯЩЕЕ современная русская литература

Рассказы

Молитва Депо Ванька Мальчик Африка

Молитва

Он сидел, прикрыв глаза, на плоском шершавом валуне у самой воды. Солнце прогрело камень, и сначала Кирилл не чувствовал холода. Но потом ощутил – древний, ледниковый, идущий из сердцевины валуна. Поднялся. Склонился к воде. И сквозь своё зыбкое отражение увидел, как по белому песку, оставляя неровную дорожку, пятится клешнистый рак…

Крутой берег в густом ельнике. Кирилл, подхватив корзину, пошёл от реки не тропой, лесом. То и дело попадались золотистые кругляши – рыжики. Кирилл бережно срезал их, вдыхал их запах. И от жёлтого молочка на срезе гриба, желтели его пальцы. Грибной азарт охватил его. Он лез в самую чапарыгу, там, в траве, между валежинами, под молодыми крохотными ёлочками и было больше всего грибов. Корзина быстро наполнялась.

Кирилл забрал сильно вправо и вышел не к деревне, а к большой реке, в которую и впадал ручей, на берегу которого он сидел.

Деревня была в углу между рекой и ручьём, на самом взгорке.

Река неторопливо несла свои воды к ещё более крупной реке, которая уж совсем далеко на севере впадала в океан.

И Кирилл опять загляделся на воду…

Он услышал жужжание мотора, и вскоре из-за зелёного камышового мыса вылетела, задрав нос, лодка "Казанка". На корме сидел Миша, егерь, в зимней армейской шапке без кокарды, в армейском же бушлате. Охранитель здешних вод и лесов. Он и сидел как хозяин: откинувшись, вздёрнув подбородок, одной рукой держал руль, другой, зажатый между коленей стволом вверх армейский семизарядный карабин.

Заметив на берегу Кирилла, скинул скорость и направил лодку к берегу.

Когда лодка ткнулась в песок, Миша легко выпрыгнул, поддёрнул лодку, обернулся к Кириллу:

- Здорово, бродяга.

- Здорово. – Пожали руки.

Они и раньше были едва знакомы, да не виделись уж лет десять. Но повели себя как добрые приятели, причём – без всякого усилия.

Присели у воды, закурили.

- Отдохнуть приехал?

- Да, - кивнул Кирилл.

- Один?

- Один.

Миша заглянул в корзину:

- О, рыжики. Уважаю. – И вдруг спросил: - Поедешь со мной? – На вопросительный взгляд Кирилла, пояснил: - Рыбки с браконьерских сетей снимем, у костра посидим…

- Грибы-то куда вот только? - уже кивнув согласно, спросил Кирилл.

- Найдём и грибам применение. Под скамейку корзину ставь. - Миша глянул на Кириллову обувь – лёгкие кроссовки - и добавил: - И сам залазь давай, я толкну.

От берега на вёслах Миша отгрёб и на корму к мотору перебрался. Кирилл, вспомнив его слова на счёт рыбы, спросил:

- А чего - браконьерят?

- А как же…

Лодка рванулась, пошла, полетела, задрав нос.

Кирилл сидел, левой рукой прихватившись за скамейку, а правой держа карабин, поданный Мишей. Дух захватило от скорости, мокрого ветра. Брызги за бортами сверкали; высокий правый берег разделился на две полосы: широкая жёлто-коричневая - береговой откос, и узкая зелёная – трава, листва.

Пологий, болотистый левый берег – весь зелёная стена.

И голубая безбрежность неба.

Кирилл оглянулся на егеря, тот сидел в своей гордой позе, подмигнул, кивнул вопросительно, мол: "Ну, как?" Так, наверное, художник представляет свои новые работы зрителям, с затаенной гордостью за сделанное. И Кирилл не сдержал улыбку, и показал поднятый большой палец…

Миша, показывает ему реку, как гостю. А ведь есть у него, Кирилла, и своя память об этой реке. Каждое лето приезжал он сюда, в деревню, к бабушке Поле. И однажды с Колькой Лузгиным сколотили они плот, как раз на том ручье. В реку вышли. Сперва шестами толкались, а потом, на глубине уж спохватились, что вёсел-то нет у них, но не сильно расстроились, по течению поплыли. Колька что-то дёрнулся резко, плот накренился, захлестнуло его водой, в другую сторону дёрнулся – и чуть оба в воду не скатились. Тут-то и застучали у них зубы от страха. Сидели в середине своего плотика, прижавшись друг к дружке, боясь шевельнутся. А плотик пронесло уж мимо деревни, уже лесные болотистые берега потянулись. На одном из поворотов прибило их к отмели у берега. Нащупав шестом дно, как угорелые в воду бросились и уже у самого-то берега в яму оба с головами ушли, еле выбрались… И не вспоминали потом никогда о своём плавании, стыдно, что ли было… Недавно узнал Кирилл, что нет уже Кольки в живых… Много воды утекло, много, наверное, и таких же как их с Колькой плотиков по реке пронесло... Вот и он, Кирилл Медведев, - гость на реке своего детства…

Утка, хлопая крыльями по воде, вылетела из-под носа лодки, ушла в камыши. Река петляла, разделялась в протоки, разливалась почти в озёра, обтекала островки. Глянцевые листья и жёлтые головки кувшинок, камышовые заросли, зелёные ивовые подушки у самой воды, всплески рыбы, взлетающие утки… Кириллу уже не терпелось, остановиться бы где-нибудь, спокойно, не в разбеге вглядеться в эту красоту, удочку бы кинуть (наверняка есть у Миши)…

И Михаил, действительно, скинул скорость, направил лодку к левому берегу, заглушил мотор. Уже у самых прибрежных кустов Кирилл заметил вытащенную на берег лодку, а за кустами на сухом пригорке неприметную зелёную палатку и людей рядом. Костровый дымок почувствовался.

- Останься в лодке, встань, карабин в руках держи, - скомандовал негромко Миша, вышагивая прямо в воду в своих броднях, подхватил носовую цепь, поддёрнул легкую "Казанку" носом на мокрый песок. И ему навстречу человек от костра поднялся, и из палатки кто-то выглянул.

- Добрый день, - громко уверенно сказал Миша, - егерь Буланов. - Корочки из кармана выдернул, показал. - Путёвочку вашу попрошу, документы на оружие.

Кирилл напряжённо стоял, вглядывался и вслушивался. Но говорили уже негромко, вполне мирно.

- … нет, спасибо, работы ещё много. – Миша возвращался к лодке, махнул Кириллу, давая отбой.

- Нормально всё. – Лодку столкнул и сам залез, за вёсла взялся, выгреб к середине. Но мотор не заводил. Вёсла на борта поставил, и лодку несло тихонько вниз по течению.

- Пять лет назад я подыхал здесь. – Миша кивнул в ту сторону, откуда отплыли.

- Что так? – спросил Кирилл, закуривая, и протянул пачку Михаилу. Тот вытащил сигарету, прикурил, сильно затягиваясь, от подставленного Кириллом огонька зажигалки.

- Весной, как раз на открытие охоты, пошёл на дальнее озеро уток пострелять, там спокойно, мало кто уже туда и дорогу-то знает. Лодку вот тут же оставил, где они. Да тут один и выход-то на берег более-менее сухой… Три дня там охотился. И, бывает же и на старуху поруха, попил водички прямо из ручья… На третий день и залихорадило меня. А тридцать километров почти переть было до лодки-то. Сперва-то ещё держался, потом уж не знаю как и шёл, всё в тумане, на берег выполз, а до лодки доползти сил нет… И уже, знаешь, смирился, всё думаю, пришёл мой час… И вдруг картина в глазах – тело своё вижу, мёртвое, разлагающееся, и лиса, ободранная такая, линяющая, подбегает и… лицо моё гложет. И так мне стало противно, и обидно за себя. "Врёшь, - думаю, - не возьмёшь". Откуда и силы взялись – на карачки поднялся. Стошнило меня тут же и будто бы полегчало, встал я на ноги, лодку отвязал, столкнул на воду и упал в неё. Мужики ниже по течению с берега увидели, на моторе догнали, домой притащили… А я даже врача не вызывал, отлежался, спиртом да салом барсучьим выправился. Вот так…

- Да… - сказал Кирилл, окурок в воду бросил.

- Ну-ка… - Миша опять что-то увидел у берега, за вёсла взялся.

… Сеть к береговому кусту была привязана, второй конец к притопленному, вбитому в дно батогу.

Дохлую рыбу, Миша сразу выбрасывал за борт, а живую кидал в лодку.

- Как минимум, два дня не проверяли, забыли, что ли, с перепою… - егерь сплюнул от злости. – Рыбаки хреновы, бракуши…

Рыбы, лещи и язи в основном, сверкали чешуёй на солнце, а потом, как-то разом, все, побледнели, серыми стали…

Опять шли на моторе, солнце, уже розовое, вечернее, стояло прямо в створе берегов, позади лодки, и волнистая дорога за лодкой была розовая.

Похолодало сразу, и Кирилл понял, почему Миша в августе – в зимней шапке и бушлате.

- Всё, приплыли. Вот избушка моя на курьих ножках.

Избушка, и правда, как на ногах, на сваях стояла метрах в трёх от воды, скрытая со стороны реки ивняком, по весне, видимо, это место затапливалось. А уже за избушкой высоко, горой, вздымался берег, и в гору петляла между кустов тропа.

Выдернули лодку на берег. Миша из кустов достал лесенку, приставил к порожку, поднялся, снял с двери замок:

- Держи, - бросил Кириллу серую фуфайку. С высокого крылечка не по лестнице спустился – спрыгнул по-молодому. Ткнул Кирилла в плечо: "Пошли", - будто вспомнил что-то очень важное и вот сейчас, пока не забылось в суете, нужно сразу же это важное сказать или показать. Полез тропой в гору, Кирилл, натянув фуфайку, за ним устремился.

Вершину Кирилл почувствовал – ветер охолодил вспотевший лоб. Миша как-то в сторону ушёл, будто оставил его одного. А Кирилл не сразу решился поднять глаза, в общем-то зная, что увидит… Лента реки бесконечно разматывалась в обе стороны, причудливо извиваясь… А за рекой: леса, луга, серые дороги, поля, холмы, деревеньки, и опять леса, и поля… Дух захватывало от воли и ветра…

- Вот так, брат ты мой… Вот так… Не тесно живём, - подал голос Миша.

По одной из дорог пылил мотоцикл.

- Вася Веснин гонит. День ведь в поле отпахал и опять куда-то… - одобрительно сказал Миша.

Егерь махнул рукой вниз по течению реки:

- Рыбачки наши сеть ставят.

И Кирилл увидел чёрточку на воде – лодку, понял, что говорит Миша о тех, к которым подплывали днём.

- Ну и пусть ставят. Можно. И поохотиться можно, всё можно. Совесть только иметь…

Кирилл повернулся спиной к реке – и там леса, и, кажется, озерцо просверкивало в закатном солнце, может то, на котором охотился и чуть не погиб выбираясь с которого Миша. И не видно конца тем лесам… И Кирилл вмиг ощутил вечность.

Егерь опять из забытья его вывел:

- А давай-ка, Кирша (по-деревенски, как только здесь и только в детстве его называли – и от этого тоже сердце ёкнуло), сгоняем вон к тому дымку, - вверх по течению указал на противоположный берег. – Там знаешь, кто? О-о, там… не пожалеешь.

Осторожно, под конец всё же сорвавшись на бег, спустились к реке. Миша опять в домик залез, что-то собрал там в рюкзак, и когда ставил его аккуратно в лодку – брякнуло аппетитно.

Вскоре опять гнали по реке.

И весь этот день представился Кириллу сжимающейся пружиной, которая ещё не сжалась до предельной точки, но которая ведь и разожмётся, и может, выбросит душу его ввысь…

Выбрались на песчаный в этом месте берег. Миша рюкзак и ведро с рыбой взял, Кирилл про грибы вспомнил и корзину прихватил.

- Ага, давай, - увидев грибы, и только сейчас, видно, вспомнив про них, кивнул Миша.

На пологом травяном лугу целый палаточный городок раскинулся: большая армейского типа палатка посредине и несколько маленьких туристических. Дальше виднелись крыши деревни. А невдалеке от палаток, костерок в сумерках алел, потрескивал.

Их заметили:

- О, Михаил Иванович! Давай к нам.

- Здорово, Миша.

- Рыба есть?..

У костра на досках положенных на чурбаки сидели люди – человек пять, кто-то и у палаток ещё ходил, и в воде кто-то плескался.

- Здравствуйте, - сдержанно сказал Миша. – Вот, с другом…

- Добрый вечер, - сказал Кирилл…

… Сразу по чуть-чуть выпили, и, конечно же, не от малости той, от чего-то другого, всё для Кирилла потом как в тумане происходило. То есть, он всё видел и понимал, но будто со стороны или сквозь дымку видел и чувствовал. А туман, и правда, над рекой поднимался, затягивал берега, прижимал людей к костру.

Миша и какая-то женщина ушли к реке чистить рыбу, и слышен был вскрик женщины и смех её над водой. Кто-то поставил кирпичи над горкой углей, на них большущую сковороду и покрошил туда рыжики…

Потом ещё раз, с тостом "за встречу", выпили. И Кирилл впервые в жизни закусил жареными рыжиками (он был убеждён, что их можно только солить). И от этих рыжиков жареных сразу в жар бросило, и кровь побежала быстрее.

Неожиданно, совсем рядом, затрещал мотоцикл и заглох.

- О, Василий, подходи, угощайся!

- Спасибо… Чуть-чуть… всё-всё… - невысокий, плотный, белоголовый человек принял железную кружку с водкой, и кружка сразу исчезла в его чёрных ладонях.

- Опять шестерёнку какую-нибудь в мастерской выцыганивал?

- Да. А что делать? Ну, спасибо. Дел ещё много.

И, будто и не было его – рыкнул мотор в темноте и всё.

- Вот на таких Василиях эта земля от века и держится. Вот – прямой потомок первого поселившегося здесь славянского племени. Яркий тип одновременно смелого первопроходца и терпеливого пахаря!..

Только сейчас Кирилл и выделил из всех сидевших этого человека, понял, что он и есть здесь главный и это с его разрешения всё здесь и происходит. Немолодой, сухой и крепкий, седобородый.

- Друзья мои, - продолжал он, - это ли не чудо? – как минимум, пятнадцать тысячелетий назад здесь, на этих берегах, уже жили люди. Мы ещё не знаем, какой национальности, да и не было тогда национальностей. Тут же, вон там, мы нашли свайные сооружения угро-финского племени, чуть выше – славянское поселение, полуземлянки, почти уже избы. И уже в слоях девятого-десятого веков найдены нательные кресты. И вот она – современная деревня, - он указал на невидимые сейчас дома. – Те же избы, и, главное, те же люди. Братья! За нами сорок поколений православных людей, за нами бессчётные поколения предков, ещё не знавших Христа, но и в детстве язычества уже несших в душах своих понимание добра и справедливости… Я пью за эту землю, за эту реку, за этот вечный туман и за этот вечный костёр! За нас!

И уже сверху из какого-то другого мира увидел Кирилл костёр и людей вкруг него – воинов далёкого вольного племени с седобородым властным вождём во главе… И чаша шла по кругу, посолонь, и речи заздравные и воинственные на непонятном – но русском! – языке долго не умолкали…

Утром растолкал его Миша.

– Курево есть?

Кирилл дал ему и сам закурил.

Тихо было. До звона в ушах тихо. Лагерь московских археологов спал. Пахло рекой, загашенным костром… Туман над водой уже развеялся, но по берегам ещё гулял мягкими клубами, таял в лучах восходящего солнца.

- Ну, что, брат? – спросил егерь.

- Домой пора собираться. До деревни меня подкинь.

Миша ушёл к большой палатке и вскоре вернулся с карабином, рюкзаком и корзиной.

- Ну, поехали.

И снова неслись по реке. Холодный мокрый ветер быстро вымел из головы вчерашний хмель, но почему-то уже не было того, вчерашнего радостного чувства…

Когда проходили мимо егерской избушки, невидимой с реки из-за кустов, Кирилл подумал: "Как же он сваи-то вбивал?.. " И усмехнулся сам себе, наивности своего вопроса, взглянув на Мишу, который тоже взбодрился на вольном ветре, сидел в своей всегдашней гордой позе. Да этот Миша не то что забьёт, он перегрызёт любую сваю, если нужно будет…

На берегу простились.

- Спасибо, Кирша.

- И тебе, Миша, спасибо.

После недолгих сборов в пустом дедовском доме, Кирилл сел в машину – белую "Ниву", погнал в сторону города.

Солнце уже пригревало, дорога пылила за колёсами автомобиля. Вспомнилось вдруг: "За нами дым и пыльные хвосты…" Дальше Кирилл не помнил, знал, что что-то хорошее, но не помнил… Он резко остановил машину. Вышел. В поле работал трактор, и видно было какой он старый, весь многократно перебранный. И тракторист, кажется, Василий, махнул Кириллу…

"Господи, пусть не кончается это никогда, пусть не кончается", - прошептал или только подумал Кирилл Медведев.

Депо

Прораб, моложавый сухой мужик, долго глядел в схему, потом сказал, махнув рукой:

- Короче - отсюда вон на тот столб гоните.

- Других-то кабелей точно нет, Коля? - спросил бульдозерист Леонид, пожилой, с загорелой лысиной и крупным грушевидным носом.

- Не должно быть, - ответил прораб, но чувствовалось, что он не уверен. - Смотрите, в общем...

- Как всегда, - недовольно буркнул Леонид и полез в кабину.

- Ну, мужики, я подъеду попозже. - И прораб Коля торопливо пошёл в сторону депо, туда, где стояла его машина, "девятка", переступая через рельсы, проскальзывая подошвами бежевых полуботинок на гравии.

- Побежал, побегунчик... - буркнул Серёга Ратников по прозвищу, за рыжеватые волосы, Чубайс. И уже громко, вдогонку крикнул: - Пива на обед привези!

- Водки, Коля, водки! - рявкнул медведеподобный Борода.

Коля обернулся, шутливо погрозил кулаком и продолжил свой бег с препятствиями.

... Искореженная, изрытая на метры вглубь земля. Только подзатянулись раны, заросли травой, мать-и-мачехой, ромашкой... И снова изготовился к работе экскаватор...

Ромашки не те, на которых обычно гадают "любит - не любит": на высоких ветвящихся стеблях, на каждой веточке некрупный цветок с ярко-желтой серединой и множеством мелких лепестков.

Взревел экскаватор, занёс ковш и опустил. Ромашки качнулись и пали в землю, смешались с почвой.

Запах мятой травы и сырой земли...

Вот уже яма превращается в траншею, которую предстоит углубить и расширить вручную.

Лопаты штыковые и совковые и пара ломов лежат на земле, будто набираются сил перед тяжкой работой. Тут же огромная в два метра высотой бухта с толстым в чёрной, блестящей на солнце, обмотке "стопятидесятым" кабелем. Мужики напряжённо смотрят под ковш: во-первых не зацепить бы какой либо неуказанный в схеме кабель, во-вторых - что там за земелька... Глинозём это ещё ничего, песок - совсем хорошо, а вот и гравий - плохо, глина вперемешку с гравием - совсем плохо... Откуда гравий-то? Да старая насыпь под шпалы. Сколько уж раз тут начинали работы, бросали, снова начинали...

- Стой! - рявкнул Борода, пытаясь перекричать рёв экскаватора, показал Лёне скрещенные руки, и тот сразу опустил ковш, заглушил мотор.

- Что там такое?

- Подцепили чего-то...

В яму спрыгнул самый молодой - Васька Рыкин.

- Мужики, рельса! Старая рельса!

Леонид из кабины высунулся:

- Чего там?

- Металл!

- Что в земле - то наше, - довольно заявил Борода и подал Ваське лопату. - Копни там, как лежит-то она...

Вскоре Леонид подцепил рельсу ковшом, вытащил.

- Ну, чего?..

Их рабочая машина - грузовая "Газель" стоит рядом, на ней привозят инструменты, кабель.

- Ну, быстро закидываем, - командует уже "водила" - Саня-кот, круглорожий и хитроглазый тридцатилетний мужик. - И со мной кто- нибудь...

Мужики подхватили двухметровую рельсу, мигом закинули в кузов.

Саня-кот и приятель его Лёха-памперс залезли в кабину, и покатила машина к ближайшему пункту приёма металла. Конечно, не "цветмет" у них в кузове, не медь, не алюминий - чугунина, но ведь килограмм триста - тоже не плохо.

Приёмщик - худощавый чернявый мужчина в потёртых джинсах и пёстрой рубашке Саню и Лёху уже хорошо знал - постоянные клиенты, строго велел обождать старику, прикатившему старую детскую коляску с какими-то железками, не поленился - рукавицы рабочие натянул, помог мужикам рельсину на весы затащить.

- Всё не нужное на слом - соберём металлолом! - придуривался Саня-кот!

- Цветмет, Саня, гони, цветмет, - откликнулся приёмщик.

- Будет, Вадик, всё будет. - И Саня потянул его в сторону, о чём-то переговорил с Вадиком негромко.

- Хорошо, конечно, - ответил, довольно кивая, Вадик.

Вышло у них на пятьсот с лишним рублей. Полтинник Саня Лёхе подал, полтинник себе в карман сунул. На остальное купили в соседнем магазине пива, сигарет, ну и к пиву - орешки, сухарики... Поехали в депо...

... Как только "Газель" с рельсой в кузове уехала, Борода сказал:

- Ну, пока не вернулись надо махануть побольше.

Снова взревел двигатель экскаватора, Леонид продолжил рыть траншею. А остальные мужики взялись за лопаты.

Были здесь кроме Леонида и Бороды: Васька Рыкин - молодой, только после армии парень; Гена - испитой, маленький, неопределимого уже возраста (сегодня первый день он вышел после недельного запоя); Серёга Ратников (Чубайс) - злой до работы и до денег, "себе на уме", мужик; Олег Дробин - молчаливый, лет тридцати с небольшим.

Леонид вскоре догнал траншею до уложенных уже на шпалы рельс, переехал их и прокопал до указанного прорабом столба, там был поворот под прямым углом и ещё метров пятьдесят до кирпичной будки электроподстанции.

Работалось поначалу споро, было ещё не жаркое утро. Двое - Васька и Чубайс - сразу начали пробивать тоннель под рельсами, остальные углубляли и расширяли траншею.

Потом, минут через двадцать, Чубайса и Рыкина поменяли Борода и Дробин.

Гена подбирал совковой лопатой осыпавшийся с краёв канавы грунт. Видно было, как тяжело ему выполнять даже эту, самую лёгкую, работу, но работал он, как и все, без перекуров.

- Гена, за водичкой сходи, - окликает его Борода. И Гена благодарно смотрит на бригадира, поспешно кладёт лопату на отвал канавы, выбирается наверх, осыпая при этом землю, подхватывает пластиковую канистру, трусит к зданию депо...

Чубайс смотрит Гене вслед, говорит и жалостливо и презрительно одновременно:

- Дитя Освенцима. Закусь-то не на что было купить, только на пойло хватало...

"Газель" тормознула у въезда на территорию депо. Сашка "бикнул", и из вагончика высунулось сонное лицо охранника.

- Здорово, охрана! - весело крикнул Саня-кот. - Не спим, а дремлем?

- Здорово. Чево? - лениво спросил охранник, пузатый сорокалетний мужик в "камуфляже".

- На сутки? - участливо спрашивает Саня.

- Как обычно.

- На, - весёлый шофер протягивает охраннику бутылку "Балтики".

- С чего бы это? - тот принимает бутылку и поспешно прячет под куртку.

- С хорошего настроения. Мы же свои люди. Верно?

- Верно. - Недоверчиво отвечает охранник, но больше вопросов не задаёт, и "Газель" пылит дальше, к работающим мужикам.

- Чего это ты? - спрашивает Саню удивлённый Лёха-памперс.

- Так, мало ли чего... - неопределённо отвечает Саня-кот.

... Солнце уже вовсю припекало. Мужики по пояс разделись. Только Гена да Борода одетыми остались. Гена, наверное, стеснялся худобы своей, а Борода - он мужик серьёзный, не мальчик, чтоб мускулами красоваться, хотя, даже сейчас сила в нём чувствовалась необычайная, а молодой был - да богатырь просто.

Работали уже остервенело, молча.

И каждый своё думал.

Олег Дробин размолвку с женой переживал. Опять же из-за ерунды, на пустом месте... Вчера с работы пришёл. Умылся быстренько, переоделся и в магазин побежал. Жене-то некогда, она с малышом двухмесячным нянчится. Устаёт тоже не меньше, чем он на рытье канав. Вернулся домой из магазина. Жена гладила пелёнки, а Олег, наконец-то, собрался ванну принять, не задумываясь вынул из кармана курево, на гладильную доску положил.

- Убери сию же секунду! - раздражённо сказала Галина.

- Не командуй! - он тоже "с полтычка завёлся" от её раздражённого учительского тона (она работала в школе с первоклассниками).

- Сию же секунду!

- Разговаривай так с первоклассниками.

- Ты считаешь, что только ты работаешь, утыкаешь меня своими деньгами! - совсем уж несправедливо заявила Галина.

- Не ори, Серёжку-то разбудишь, - и вздохнул.

- Завздыхал... О ребёнке он заботится...

Олег вышел из комнаты, в ванную пошёл. А ребёнок, и правда, проснулся, заплакал...

И ведь любит же он её, и она его любит. Просто - очень устали оба...

У Гены одна мысль - продержаться до обеда, пожевать чего-нибудь - дадут мужики. Да чаю бы крепкого и сладкого попить. А пиво он не будет, пиво не будет... Да покурить бы толком. Одну-то сигаретку всё же решился стрельнуть утром у Чубайса... А сейчас... Да не упасть бы хоть. И он старательно подбирает "совком" осыпающуюся с краёв землю, выбрасывает наверх, и работа будто бы и даёт ему силы держаться.

Леонид не думал, он дремал в кабине своего экскаватора. Его неоспариваемое право - быть свободным от работы с лопатой и ломом. А снится ему какая-то футбольная ерунда: он вратарь, и ему всё забивают и забивают... Подошёл арбитр и говорит: "Ещё раз пропустишь - удалю с поля..." И не арбитр это уже, а Борода кулачищем грозит... И всё в таком вот духе маета... Это после вчерашнего футбола, когда местной команде на родном поле вколотили четыре безответных гола... И в голове у Леонида всё крутилась, даже сквозь сон, приговорка, услышанная вчера на стадионе: "Вот такой теперь футбол - фут в ворота, в небо - бол!" Это, конечно, в адрес проигравших.

Васька Рыкин даже сейчас, когда копает, успевает глянуть на свои напряжённые бицепсы. И ещё как бы со стороны себя видит и любуется: широкие плечи, бугристая спина, пресс, грудные мышцы... Главное, не задерживаться тут, на этой канаве, точно по времени домой рвануть, помыться, перекусить и на тренировку. Будет и у него, у Васьки, удар, как у Тайсона. А в соседнем зале гимнасточки занимаются, с одной вчера познакомился. Вера. Одиннадцатый класс. Ну, школьницы, они... В общем, путём всё будет. Главное, отсюда вовремя слинять... И лопата его яростно вгрызается в гравий и глину.

Чубайс машину меняет. Продаст свою "девятку", добавит и купит "десятку". Вечером должен покупатель позвонить. Так что ему тоже особо тут задерживаться не хочется. А работы-то ещё... Порядочно работы. Но успеть можно, не впервой, главное, чтобы без задержек. Тоннель-то под рельсами уже прорыли. Осталось метров семьдесят за Лёней "подобрать" да кабель кинуть. Можно до пяти часов успеть...

Мимо них, метрах в пятидесяти, по основным путям прогрохотал поезд. Товарняк. И опять ёкнуло сердце у Ивана Петровича Копёнкина, по прозвищу - Борода. Так уже прилипло это прозвище - будто родился с ним...

Он ведь по молодости-то помощником машиниста был. Далеко, не в этих краях. Там его родина, там его молодость. И любовь его там. Из-за любви-то, а точнее - из-за разбившейся семейной жизни и начал он попивать. Да так, что перевели его из помощников машиниста в слесаря деповские... Позор. От жены изменщицы, и от того позора уехал он, куда глаза глянули, сюда вот и попал. Где только не работал, да нигде долго не задерживался. И вот - бригадир землекопов, пятый год уже... И надо же - в депо это попали... Но есть и отрада в его нынешней жизни - дом и сад. Когда менял свою однокомнатную квартиру на родине на жильё в этом городе, предложили ему домик на окраине, избу, в общем, деревенскую. А ему всё равно тогда было, лишь бы уехать. А когда зажил в этом доме, что-то в душе перевернулось, проснулась какая-то, видно, память о дедах пахарях, о той, ему городскому, вроде бы и неведомой жизни. Он с удовольствием колол дрова, топил печь, носил из колодца воду, копался в огороде подзапущенном прежними хозяевами. Кусты новые посадил, яблони, вишни. Мечталось, что и хозяйка дому найдётся. Он даже написал тогда в один из особо радостных садовой работой дней, стихотворение, был такой грешок. Даже записал его на листке. Да и так, без листка помнил.

В своём саду я посажу

Кусты смородины для сына,

А осенью пусть под окном

Алеет спелая рябина,

Весною яблоневый цвет

Мой сад, как кружевом украсит.

Пусть каждый, кто сюда придёт,

Поймёт, что этот мир прекрасен.

Лелеять буду я свой сад,

Любить его неутомимо.

Ведь стоит жить пока в саду

Алеет спелая рябина.

Есть и рябина под окном, и смородина, и яблони. А вот хозяйку для сада и дома не нашёл. Были, конечно, претендентки, да... не то всё, не то... И сына нет... Да скорее бы уж тут, в этом депо, всё закончить, чтоб душу не бередило... И коротко без замаха всаживал штык в грунт (за Лёней ещё "на глубину штыка" копали) и выбрасывал наверх. Впереди своей бригады, как старый, но могучий паровоз...

А рядом трамбовали насыпь и укладывали рельсы не русские чернявые работяги...

- Ишь, как муравьи, - кивнул в их сторону Чубайс.

- Китаёзы, - буркнул Васька.

- Нет, наши какие-то. Узбеки или таджики, - поправил Олег Дробин.

- Ну и флаг им в руки! - рявкнул вдруг Васька, разогнулся, откинул лопату, потянулся, как после сна. И увидел подъезжавшую "Газель": - О! Не прошло и полгода. Наши пионеры металлосдатчики приехали!

И вся бригада спины разогнула, лопаты в землю ткнула. Борода не на часы, на солнышко глянул:

- Обед! - и добавил: - Пока пиво не нагрелось.

Саня-кот и Лёха-памперс из кабины лихо выпрыгнули, будто и правда, так уж торопились. У Лёхи в руке большой пластиковый пакет, у Сани поменьше.

Мужики, прихватив лопаты, вылезали из траншеи. Гена еле выбрался, никого рядом не оказалось руку подать, а лопата его так в канаве и осталась, хотел он, было, спрыгнуть, взять её, да и махнул рукой.

И всей толпой двинули к недостроенному ещё зданию, где отведена для них комнатуха. Зданий здесь несколько. Мастерские, уже готовые к работе, административное здание, в котором ещё идут отделочные работы. И полуразрушенное, наверное, уже и неподдающееся ремонту (только если с фундамента опять начинать) кирпичное здание, с обвалившимися потолками, разобранными стенами, превращенное теперь в большой и бесплатный общественный туалет.

Начинали строить депо ещё в советские времена, грянула "перестройка", строительство "заморозили", за годы безнадзорности всё что можно было утащить из недостроенных зданий и со всей территории депо было растащено, даже шпалы и рельсы снимали, увозили кто угодно. Все дома в недалёком дачном посёлке на фундаментах из шпал стоят...

Мужики уже обогнули административный корпус и приближались ко входу в здание, когда на территорию депо влетела с включенной сиреной милицейская машина, а по дороге, увидели они, ехала целая кавалькада с мигалками.

Из машины выскочил милиционер с автоматом на шее, за ним офицер. Сразу крикнул мужикам:

- Отойдите отсюда! Ушли!

Ну "ушли" так "ушли", не стали и спорить. В их кандейку можно и с другой стороны попасть по переходу через цех. Пока обходили здание, важная комиссия уж из цеховых ворот им навстречу выходит. Серьёзные всё дяди, крупные, в форменных голубых рубашках - железнодорожники. Телевизионщики с камерой суетятся. Впереди опять милиция и какой-то в штатском, отдающий команды по рации. Увидел мужиков, сказал:

- Быстро отсюда...

- Так нам в раздевалку пройти.

- Подождите десять минут. Отойдите, чтоб не видно вас было.

Спокойно сказал, не обидно. И мужики ушли за вагоны, присели покурить.

- Министр... То-то с утра менты в городе на каждом перекрёстке, - сказал Лёня.

- Борода, ты у нас начальник, сходи-ка, потолкуй там, что, мол, за бардак - работяг гоняют... - подначил Саня-кот.

- Давай, Борода, сходи...

- И пошлют тебя... далеко...

- Всё бы вам ржать, артисты, - отмахнулся бригадир.

Начальство, действительно, скоро уехало. Только журналистка, бойкая девица в джинсиках и оранжевой майке, делая серьёзное лицо, что-то говорила в камеру, направленную на неё бородатым, в безрукавой со множеством карманов куртяжке, оператором. И мужики, вроде бы и не специально, прошли позади журналистки, а Васька Рыкин прямо в камеру повернулся, руку вскинул с двумя растопыренными пальцами.

В их кандейке - длинный широкий стол из обструганных некрашеных досок, старые, неизвестно откуда здесь взявшиеся табуретки, длинная, тоже самодельная вешалка с гвоздиками вместо крючков, ржавая раковина в углу.

Умывались по очереди, располагались за столом... Здесь уже никто не торопился - "война - войной, а обед по расписанию".

Подоставали из пакетов домашнюю еду, пиво разобрали и курево, сухарики и орешки в яркой упаковке посреди стола кучей свалили, чайник поставили. Двое - Чубайс и Гена от пива отказались. Гена не съел - заглотил кусок хлеба с колбасой, выделенный ему Бородой и сразу закурил - первую сигарету торопливыми затяжками, потом вторую - уже неспеша...

Пиво Саня и Лёха покупали из холодильника, и оно ещё и сейчас было холодное. Мужики блаженствовали. Кто-то бросил на стол затрёпанную колоду карт. На шестерых раскидали в "дурака"...

А тут и Коля-прораб заявился.

- О! Трудовую дисциплину нарушаем! - будто бы и радостно воскликнул он.

Коля давно уже натянул на себя маску "своего парня". Знал, что заставить мужиков работать невозможно. А их и заставлять не надо - сами всё сделают. Но при этом надо умудриться обернуть всё так - что это под его чутким прорабским руководством делается. Он и умудрялся.

- Чего нарушаем! - с весёлой обидой в голосе откликнулся Саня-кот. - Вкалываем как папы Карло. А это так - редкие минуты отдыха.

- Да уж ты-то особенно, Саня, вкалываешь. Аж лицом осунулся, - поддел Коля.

- А чего? - с ещё большей, кажется, обидой не смолчал Саня. - Работаю... по монтажу - то посплю, то полежу...

- То кабель отрежу, - с ударением на последний слог добавил прораб.

Тут все дружно засмеялись. Хоть и не пойман Саня - а знают все, что может он и кабель отрезать и другое, что плохо лежит прихватить. В точку Коля попал.

Саня рукой махнул да головой закачал - будто уж и слов у него нет ответить на такую напраслину.

Прораб сел за стол. Чаю себе налил. К карточной игре пригляделся.

- Ну, чего, может по десяточке сыграем? Вы, я гляжу, сегодня при деньгах, - предложил.

- Ищи лохов в другом месте, - грубовато ответил Васька Рыкин. Но тоже в точку попал. Что Коля - игрок-профессионал они уже знали, многие на себе испытали. И Коля больше про игру не заикался. Допил чай и уже серьёзно сказал:

- Часа через два шеф подъедет. Кабель сегодня надо кинуть - кровь из носу. - И сразу поднялся, пошёл, будто спешит куда-то, чтобы не слышать, что ответят ему. Но услышал, конечно:

- Тебе надо - кровь из носу, дак хватай лопату, вон в углу...

- Как заплатит, так и поработаем...

Но рассиживать долго не стали, и так из-за комиссии той задержались с обедом, допили пиво и, прихватив лопаты, потопали к траншее.

Гена сразу увидел, что его совковой лопаты, оставленной в канаве, там нет. Глянул по сторонам - и, пожалуйста, орудует его лопатой один из соседей восточной национальности. Не трудно узнать-то - по черенку в двух местах синяя изолента намотана. У них все лопаты так помечены.

- Чего, Гена, задумался? - приметив его замешательство, спросил Васька Рыкин.

- Да вон - лопату тяпнули...

Ваське только того и надо - рубаху скинул, чтоб мускулатуру его видели, и пошёл.

- Э! Узкоплёночный! Верни инструмент на родину!

- Какой инструмент?! - и сразу - толпа, единообразных узкоглазых лиц и грязных комбинезонов. - Какой инструмент!

И только один из них, видно, начальник, в белой рубашке и серых брюках, высокий, плотный, с наглой усмешкой на узкоглазом же лице, навстречу Ваське пошёл.

- Ты чего, мужик? Как ты назвал меня? Ты у меня землю кушать будешь! - без акцента, очень спокойно говорил.

И Васька опешил на какое-то мгновение. Но Борода - откуда прыть взялась! - вперёд выскочил, схватил сразу правой рукой того узбека или таджика за грудки так, что рубаха на спине лопнула, приподнял и положил на землю, ногой на грудь встал ему, а лопату штыковую, которую в левой руке держал, к горлу супостата приставил.

- Па-ма-ги-те! Рассиянина убивают! - почему-то уже с явным восточным акцентом закричал поверженный батыр.

А Борода ещё, видать, ногой поднажал, так что захрипел он.

Выбежал мелкий, чёрный, в комбинезончике, лопату перед Васькой на землю положил, даже, кажется, поклонился.

И Борода снял ногу, убрал лопату:

- Пошёл отсюда! - и отвернулся, сам пошёл к своей работе, к канаве своей.

И вся бригада заворожено смотрела на него и, наверное, - да точно! - гордость в каждом вспыхнула - за то, что вот такой у них бригадир, что они вместе с ним, что они все вместе...

Из всех мужиков только Чубайс голос подал:

- Ну, ты, Борода, круто...

- Чево круто... - зло буркнул бригадир и скомандовал: - За работу!

А он, Борода, после пива-то, уж и портвешка захотел и от водочки бы не отказался, да... какой тут портвейн...

За работу дружно взялись. А соседи восточные исчезли куда-то, бросили и работу свою, будто и не было их.

Довольно часто попадалась разная металлическая мелочь - детали каких-то механизмов, куски арматуры и прочая дребедень. Всё это скидывали в общую кучу, чтобы потом закинуть в кузов "Газели" и сдать или сегодня после работы или в другой день. Одна находка привлекла общее внимание. Лёха-памперс нашёл.

- Ого, килограмма три будет! Похоже, что медь... - Он держал в руках колокол, не большой, но всё же колокол, а не колокольчик. Осмотрели его, в руках по очереди подержали.

- Старый. С церкви, что ли?

Никаких надписей на колоколе не было, только орнамент, листики какие-то по краю. И безъязыкий был колокол, немой, только осталось колечко внутри, к которому язык крепился. Стукнули по нему какой-то железкой - отозвался негромко, но чисто и довольно звонко.

Положили и эту находку в общую кучу.

...Олег Дробин, представил, как висел этот колокол в ряду подголосков на колокольне, рядом с огромным главным колоколом, как вплетался его звук в общую мелодию, как шли люди на этот звон. "Откуда он здесь-то? Тут же чистое поле до депо было... А может и нет... Надо будет в книгах покопаться..."

Вскоре мужики наткнулись на старую шпалу - поперёк траншеи лежала. И вот беда - ни поверх неё, ни под ней кабель пустить нельзя - толстый он, а лежать должен ровнёхонько - "шеф" ещё утром предупредил.

Тут для Леонида работа нашлась - прокопали под шпалой дыру, трос подвели, к экскаватору подцепили, взревел мотор, зашевелилась, будто живая, земля и... оборвался трос. Земелька-то - глина утрамбованная.

Леонид, будто вину за собой чуя, засуетился, побежал куда-то в депо, в мастерскую, трос искать. Мужики перекурили быстро и, не дожидаясь экскаваторщика, дальше по траншее пошли, углубляя и выравнивая дно.

Леонид вернулся минут через двадцать, с тросом. Сам в канаву спрыгнул, прикинул, как шпала лежит, трос закрепил.

- Пойдёт, сейчас пойдёт, как миленькая пойдёт, - твердил, как заклинание, забираясь в кабину.

И шпала "пошла", раскорёживая края канавы, выползла наверх - чёрная, похожая на огромную головешку. И Леонид зачем-то протащил её ещё метров на тридцать - будто подтверждая свою победу над ней.

Сразу принялись выкидывать осыпавшуюся землю, и вскоре в этом месте траншея была такая же, как и везде, ровная.

Земельные работы подходили к концу, но мужики уже понимали, что всё сегодня до пяти вечера, официального окончания рабочего дня, не успеть. Чаще и чаще прикладывались к канистре с водой, перекуривали. Будто, молча, уже сговорились - кабель завтра потянут.

Всё, вот она эта будка кирпичная. Сели у стены в рядок, лопаты в землю воткнули, курят. Половина пятого...

Борода только сейчас на колокол внимание обратил, подержал в руках и сказал:

- Я такой видел, висел тоже у нас для красоты. Станционный это колокол, дореволюционный.

- А не церковный? - Дробин спросил.

- Да ну, какой церковный, говорю же...

- А чего тут станция, что ли была? - заинтересовался вдруг и Васька Рыкин.

- Ну, может, не станция, полустанок какой. Депо ведь тоже неслучайно именно тут стали строить... А, вообще, ничего-то мы не знаем даже о своём крае. А прошло-то... Меньше ста лет, может, прошло-то...

- Шеф идёт, - прервал рассуждения Олега Дробина Васька Рыкин.

- С Колей, - добавил Дробин, хотя и так все уже видели, что двое идут.

Шеф, директор частного предприятия "Электросила", Игорь Сергеевич Тарасов, высокий, худощавый и очень подвижный, в джинсах, в простенькой какой-то рубашке, в сандалях на босу ногу, лёгкой своей походкой шёл вдоль траншеи, поглядывая на дно её, говорил что-то прорабу, тот, стараясь не отстать от начальника, семенил рядом, кивал согласно.

- Ну, чего, мужики, перекур? - спросил шеф, подойдя к ним.

- Да пора, наверно, и завязывать на сегодня, Сергеич, - с обычной нагловатой ноткой в голосе выразил Саня-кот общее бригадное мнение.

- Мужики, надо сегодня, - твёрдо сказал Тарасов. - Сегодня надо, - обращаясь уже только к Бороде, повторил.

Тот пожал плечами.

- Ну, как обычно за сверхурочные заплачу, - понял его молчание шеф. И добавил, опять обращаясь ко всей бригаде: - Давайте не будем сдаваться, мужики! А?

- Сделаем, Игорь Сергеич, чего там... - первым поднялся Борода.

И остальные за ним встали.

- Я не могу, Игорь Сергеич, - твёрдо сказал Чубайс, мне уже клиент звонил. На шесть стрелка забита. Извините.

- И я не могу, - присоединился к нему Васька Рыкин, не объясняя, почему не может. (А уже та гимнасточка перед глазами стояла. Да и как-то не по себе ему было после той стычки с узбеками, вроде как не на высоте он оказался. Вернее, конечно, Борода всё испортил. Он бы, Васька, и сам, конечно, с тем бы разобрался...)

Тарасов молча кивнул на их слова, вопросительно на остальных глянул. А мужики уже шли без лишних слов к огромной бухте с кабелем, уже выкидывал из кузова "Газели" Саня-кот металлические стояки, на которых бухту предстояло "вывесить"...

- Подъеду часа через полтора, - сказал Тарасов. И, обращаясь к Чубайсу и Рыкину: - Переодевайтесь быстро, подброшу до города. - Коле прорабу тоже какую-то команду дал, и тот побежал к своей машине.

Пока остальные вывешивали кабель, Саня, чем-то явно очень довольный, отозвал в сторону Лёху-памперса.

- Ну чего, Алексей... На базу всё закинем и сюда вернёмся. Катушку-то распечатали. Метра полтора срежем - никто и не заметит. Прикинь-ка сколько там кило чистой меди выйдет...

- Да-а, - мечтательно подтвердил Лёха. - Вот только бы охрана...

- Какая охрана. Я этого мужика знаю - ему, если на язык попало, не остановится. А ему попало.

- Ну, ты, Саня...

- Ну так, Лёха...

- Э! Вы чего там? Взялись все! - крикнул Борода.

- Загадка: одна верёвка - десять харь. Наша бригада кабель тянет! - Весело откликнулся Саня-кот.

Борода первым встал, конец кабеля на правое плечо взвалил, остальные за ним, кто справа, кто слева от кабеля двумя руками ухватились.

- Ну, пошли! - Борода рванулся вперёд, и все за ним рванулись, закрутилась катушка на толстой металлической трубе, потянулся кабель...

Борода, Олег Дробин, Леонид (кабель он помогал тянуть в экстренных случаях), Саня-кот, Лёха-памперс, Гена: все, телами вперёд наклонившись, упираясь в землю и от неё же отталкиваясь ногами, тянули, тянули этот, кажется, бесконечный, толстый, чёрный кабель...

- Выдь на Волгу - чей стон раздаётся! - неожиданно и невесело пошутил, сквозь зубы выталкивая слова, Дробин.

Под рельсы кабель протолкнули, перекурили, пивнули воды и снова впряглись.

На повороте, чтобы согнуть и протащить кабель дальше, пришлось ещё петлю вытягивать, это лишние пятьдесят метров.

Борода оглянулся: вроде тянут мужики, а на самом деле каждый уже лишь держится за кабель, в надежде, что остальные-то тащат... И встал бригадир, конец с плеча сбросил:

- Мне, мужики, вас всех не утащить, - усмехнулся. - Перекур!

- Мы, как эти... Павки Корчагины... - передавая канистру с водой Дробину, недовольно сказал Лёха-памперс.

- Ну, те-то бесплатно, зимой... - поправил его Дробин.

- А чего до зимы-то было тянуть? Герои... Вот всё у нас так... Бесплатно. Да разве ж это деньги, что мы получаем! Прикинь - какой навар на нас Тарасов имеет, - не унимался Лёха.

- Чего ты чужое считаешь? - оборвал его Борода. - Сергеич, конечно, мужик деловой, но он ведь и тебе заработать даёт, всем нам, а у него ещё не меньше десяти бригад, как наша. А заказ вот такой получить - голову надо иметь и авторитет... И нечего чужим деньгам завидовать: больше денег - больше проблем.

- Верно! Деньги это зло, заведутся лишние - отдавайте мне! - подвёл итог философствованиям Саня-кот.

- Ну, взялись!

...Потом Леонид ковшом экскаватора, а мужики лопатами, закидывали канаву, и с этой работой управились как-то очень быстро. И не верилось, что всё на сегодня, всё... А завтра этот же кабель, в этом же депо, но по другому курсу тянуть. Но это завтра...

А вон и Тарасов идёт.

- Ну, спасибо, мужики. - И тут же по пятисотке на брата выдал.

Леонид своим ходом экскаватор на базу погнал. Лёха-памперс, конечно же к Сане в "Газель" сел - у них ещё серьёзные планы на сегодняшний вечер. Бороду, Дробина и Гену Тарасов к себе в "Вольво" взял. Хотя мужики и переоделись, но заднее сиденье газетами застелили. Поехали... Когда закидывали металлическую мелочь в кузов "Газели", Олег колокол взял:

- Мужики, давайте не будем его сдавать. История всё же. Я, может, в музей попробую...

- Три кило меди... - попытался возразить Лёха-памперс. Но Борода оборвал его:

- Конечно, нельзя сдавать его. Не в музей, так тут где-нибудь в депо можно повесить - и красиво, и память...

На том и порешили. Олег положил колокол в сумку и взял с собой.

Борода, когда выезжали за ворота депо, сказал:

- Сколько лет строили тут! Ведь при советской власти ещё. Неужели теперь до ума доведут?

- Доведут, - уверенно ответил Тарасов.

- Ну, значит, налаживается жизнь-то. - Борода улыбнулся даже.

Олег Дробин, как всегда грустно, добавил:

- Не мы, так наши дети, может, нормально поживут.

- Олег? Тебе сколько лет? - спросил Тарасов.

- Тридцать три.

- Так что ж ты? Ещё и сам поживёшь. Верно, Гена?

- Верно. А я дак и сейчас, нормально... А если что - сам виноват...

И каждый опять о своём задумался...

... И, может быть, далёкие потомки случайно раскопают это депо: рельсы, шпалы, обломки бетонных плит, путаницу полусгнивших кабелей, потерянные инструменты, чьи-то оброненные часы... Что-то поймут они об этих мужиках, о нас?

Лишь бы поняли, знали, что и мы - жили, любили, страдали, строили и желали счастья, только счастья своим детям и внукам, а значит, и им - невообразимо далёким потомкам...

Да будут же они счастливы!

Ванька

... Может, уже здесь, в этом мире, нам всё открыто, всё на виду - только вглядись. Но, вглядываясь так, мы сжимаем своё время.

О! Сжатие времени, это не внешнее ускорение, спешка нынешнего человека, когда гонишь себя во времени, торопишься - и, всё равно, не успеваешь. Как раз в этой-то внешней спешке мы и пробегаем мимо той былинки, в которую, может, и надо вглядеться, чтобы понять для чего живёшь. А понять-то бы надо, иначе - скучно...

...Ванька скучно не жил. А вся его жизнь двадцатилетняя от рождения вот до этого мига - событие, то ли растянувшееся на дни, недели, годы, то ли сжавшееся в точку. Он живёт, не ведая времени.

Раньше называли его "дурак", теперь же, когда по воскресеньям в церковь на берегу озера приезжает служить городской батюшка, всё чаще - "блаженный". Только братовья Куликовы, как звали "пришибленный", так и зовут.

А Ванька и в школе поучился, семь классов одолел, счёт и письмо знает.. Да ни к чему ему, видать, счёт и письмо...

Присядет на корточки перед муравейником, и, если никто не прогонит, хоть весь день, до темноты уж, просидит, радуясь и дивясь мурашиной жизни.

И если в работу какую впряжётся - не оторвёшь. Только когда перетаскает, к примеру, все мешки с картошкой в подполье, удивлённо встанет, покрутит головой, руки разведёт - всё, что ли?

Дрова ещё очень любит колоть...

Мать его, Василина, непутёвая по молодости бабёнка - прижила его от проезжего молодца, да и ныне не стала толковой.

- Ванька, ирод, дурак, ну что ты там увидел? - Орёт на сына, склонившегося над колодезным срубом, заглядевшегося в глубокую, мерцающую мглу.

Обернулся на голос, глаза, будто той мглы напились - тёмные. Но на солнышке сразу светлеют - голубые на редкость...

"Весь в отца", - думает Василина, и сердце сжимается.

- Воды-то наноси, - уже мягче молвит.

- Ладно, мама, - Иван улыбнулся и принялся за нетрудную работу...

... Всё, осень уже, хоть и лето на календаре. Небо с утра свинцом налилось, к земле прижалось. Волны на озере тяжёлые, желтоватые от песчаной взвеси, макушки в белой пене. Мелкое озеро-то. И узкое, будто щука вытянутое на семьдесят вёрст, а в ширину редко где триста метров будет. Рыбы ещё много в озере, той же щуки, есть и судак, и царская рыба нельмушка, не говоря уж об окуне, леще и прочей сороге... И рыбаков много. Ловят удочками, сетями, неводами... Но и озеро свою дань исправно берёт. Вот хотя бы и этой весной - пятеро вышли в лодке, живым выплыл один... Налетел ветерок, поднял волну, сперва захлестнуло мотор, потом лодку...

Сидит Ванька на берегу, на валуне, взял в руку камень - мокрый, холодный - глядь, а в нём ракушка отпечаталась всеми спиральками своими, и мнится Ваньке живое тепло той улитки, что жила в этой ракушке...

И он уж не знает, и не думает о том, вспоминаются ли это уроки истории, которые вёл в пятом и шестом классе замечательный учитель Иван Анатольевич (лет пять уж на недалёком погосте лежит), или это просто само по себе видится ему, Ваньке: деревянная церковка, домики-кельи вокруг - монастырь; а по озеру плывут ладьи белопарусные; к монастырскому берегу правят; и не знает чернец, глядящий из-под ладони на те ладьи, чего ждать от беспокойных гостей, новгородских ушкуйников, добра или лиха...

Женька да Колька Куликовы вытащили на берег свою "казанку", тут же выпутывают из сети рыбу, в ведро кидают и никакого рыбнадзора не боятся.

Потом идут мимо Ваньки, у каждого в руке по полному ведру, и Колька кривоногий и низкорослый, с руками синими от наколок (отмотал своё за драку), кричит:

- Ванька, купи рыбу!

- Не-а...

- У, тупорылый! - зло бросает старший Куликов - Женька, тоже кривоногий, но чуть повыше брата и пошире в плечах.

Им есть с чего злиться. Погода испортилась, и не наехали из города "отдыхающие", за счёт которых всё лето кормились (а больше поились) Куликовы. Теперь им нужно переть три километра до большака, "водилам" рыбу толкать. Оно, может, и выгодней, но долго, а им - лишь бы поскорее на бутылку срубить...

Ванька не бросает, а опускает камень в воду, зябко ёжится, но не уходит, смотрит на волны, на четыре чёрных полоски вдалеке - катера рыболовецкой бригады, что таскают невода на "глубокой" воде.

А метрах в ста от того камня, на котором сидит Ванька - храм с кирпичными пятнами осыпавшейся штукатурки, высокой колокольней и двускатной зелёной крышей.

Когда-то, очень давно, был, говорят, тут монастырь, сгорел, церковь потом деревянная стояла, а полтора века назад и каменную построили. Пришло время - церковь закрыли, батюшку на севера загнали, купол зачем-то снесли. Баня в храме была. А в последние годы - рыбокоптильня. Отец Илья, когда впервые приехал сюда, спросил у мужиков-рыбаков, переставших в то время быть колхозной бригадой и ставших "кооператорами":

- Как бизнес-то ваш рыбный, процветает?

- Какое там, батюшка, прогораем.

- И не удивительно - догадались, в алтаре коптильню устроили...

Мужики, то ли усовестились, то ли по другой какой причине, рыбу в храме перестали коптить.

Но все эти годы провисел на колокольне огромный колокол. Или не смогли его скинуть, или специально оставили - осенью, когда пластаются над озером густые туманы, зажигали на колокольне прожектор и в колокол били, путь кораблям казали, что по серёдке, по фарватеру, с одного конца озера в другой плавали. И всякий в этих местах знает (хоть и закрыт вход на колокольню на тяжёлый замок), что на колоколе - барельеф-медаль с изображением последнего Императора и надпись: "Сей колокол отлит в честь вступления на царство государя Николая Второго"...

Довелось раз и Ваньке на колокольне побывать, в колокол вдарить - гул над озером, над лесом, над деревней покатился и долго, вибрируя, истаивал в небе. Ванька тогда прижался к колоколу-великану, а он - живой, внутри себя гудящий, тёплый... С той поры, всякий раз, как священник приезжает, перед службой Ванька на колокольню лезет...

Из крайней к озеру избы вышла Галина, в куртку болоньевую запахнулась, ветер осветлённые волосы треплет. Рядом с храмом встала, тоже на озеро пенное глядит. И на Ивана. "А ведь красивый он, ладный, а работать-то как может... С головой бы дружил - лучше бы и мужа не надо". Усмехается студентка-медичка, приехавшая домой на побывку. Всё - завтра кончится её побывка - в город. Погода испортилась, отдыхающих нет - скучно.

И вспоминает, как обнимал её, мял, в воде, а потом уж вон за тем кустом, Алик, с которым тут на берегу и познакомилась. Чернявый он, и цепь золотая. И ещё пятеро с ним таких же. Но Алик никого больше к ней не подпустил, видать, понравилась. Машина у них большая была, чёрная, блестящая, и музыка из распахнутых дверей на всё озеро орала.

Тут у них, когда погода-то, как в Анталии. Вода тёплая-тёплая. И весь берег машинами уставлен, и музыка, и смех, крики. Вот тогда весело. А сейчас - пустой холодный берег, чёрные пятна кострищ, бутылки и банки вокруг них, да бредёт вон вдоль берега Ванька-дурак...

И запахнувшись плотнее, она возвращается к дому, а ветер всё треплет её осветлённую гриву...

Завтра она уедет. Вот только на исповедь к отцу Илье сходит. Да, верит она, верит. И всё про себя знает, и кается, но не зарекается... И шальная мысль пролетает в шальной голове: "А как бы э т о с Ванькой могло быть?.."

... Отец Илья - высокий, костистый, носатый. В "Волгу" свою садится - в три погибели гнётся. Протоиерейский золотой крест на груди. Норов у него, с роду - порох. Но постепенно, научился себя в руках держать, когда нужно, все-таки, уж бороду серебряной ниткой простегнуло.

А надо же когда-то и разжать кулаки, тесёмочки развязать, "расслабиться", как теперь говорят. Вот там, у озера-то, и разожмёт кулаки, даст душе роздых. Служится у озера, как-то легче, хотя, люди-то ведь везде люди, что в городе, что в деревне...

За город выехал, потянулись серо-зелёные поля, замелькали жёлто-зелёные перелески, обломки деревень, и невольно вспомнилось: "Эти бедные селенья, эта скудная природа, край родной долготерпенья..."

Гонит отец Илья лихо, по-другому не умеет. На заднем сидении дремлет дьякон отец Анатолий - невысокий, кудреватый, с аккуратной бородкой.

Задумался, видно, отец Илья, не заметил, что встречная машина ему мигнула. И вот он, "родимый", полосатой палочкой машет.

Вышел священник из машины, чтоб видно было - в рясе, с крестом. Но гаишник тоже - тёртый калач:

- Согрешил, батюшка, - говорит, - скорость превысил, - усмехается.

Усмехнулся и отец Илья в ответ, штраф заплатил, квитанцию покорно принял.

- Будьте осторожны, батюшка, - напутствует приветливо сержант.

- Спаси Господи, - отвечает священник.

Вот и отворотка к озеру. Скинув скорость, отец Илья признал братовьёв Куликовых, тормознул.

- Здорово, мужики! Много ли наторговали?

- На пузырь есть, - брякнул пустым ведром Николай, - надо бы и на закусь, - кивнул на полное.

- Ну, садитесь, домой подброшу. И рыбу вашу возьму. Почём?

- А цена всё та же, батюшка, - бодро откликнулся Николай, уже распахивая дверь справа от священника. Брат его в заднюю дверь полез, к отцу Анатолию.

- Здравствуйте, - очнувшись от дрёмы, тихим, полным, кажется, скорби голосом сказал дьякон. И глаза у него - скорбные.

- Есть, значит, рыба-то? - говорит священник, разгоняя машину, просто чтобы что-то сказать.

- А куда она денется, - такой же необязательный ответ.

- Завтра бы, после службы, как в тот раз, к острову сплавать.

- Ноу проблем, отец Илья, сделаем! - откликается Куликов.

И вскоре, уже при свете фар, въезжают в деревню (конечно же село это было когда-то, село - ведь храм стоит). Тут, прямо на въезде, и магазин - кирпичный одноэтажный сарай, окно ещё светится.

Отец Илья, поняв беспокойство Куликовых, остановился здесь, отдал деньги за рыбу.

- Ведро завтра возьмёте.

- Да... Бог с ним, с ведром-то...

Деревня в одну улицу. Домов двадцать. И во многих свет горит - отпуска у людей, приехали, кто на родину, кто на дачу. А постоянно здесь только Куликовы, Василина с Ванькой, егерь Генаха с женой, да ещё три старухи...

"Волга", лихо поднимая пыль, пронеслась по деревне, встала у избы Полины Николаевны - бабы Поли. А она уж бежит с высокого крылечка, до земли батюшке кланяется, руку целует, в белом платочке, уютно-округлая, каждой морщинкой своей сияет. Вон и старуха Кадкина, на палку опираясь, ковыляет, и Потапиха - под батюшкино благословение спешат. Отец Илья дождался старух, благословил. Но Полина Николаевна грозно на них зыркнула - покой батюшки охраняет, а больше - честь высокую ей оказанную блюдёт.

Отец Илья и отец Анатолий идут в избу.

... Геннадий Пахолков, егерь местного охотничьего хозяйства, муж продавщицы, видел лихо промчавшуюся по деревне машину. Собрался, пошёл. Это уж привычкой у него стало - со "святым отцом" побеседовать.

Геннадий сухой, жилистый сорокалетний мужик, егерь и браконьер, рыбак и охотник. Охотник не только до дичи, но и до разговора.

- Здорово, святые отцы, - весело бросил от порога.

- Здоровей видали, заходи.

Хозяйка от души кормила гостей.

На Геннадия (Генаху по-местному) Полина Николаевна зло глянула, да он на неё даже не посмотрел - батюшка к столу позвал...

... - Тут всю неделю с американцем медведя высиживали на лабазе. Был мишка, точно. До американца каждую ночь на овёс приходил. А тут, как отрезало... Я его спрашиваю - чего в Америке медведей нет? Есть, говорит, но дешевле три раза в Россию съездить, чем там поохотиться... Раньше - если клиент зверя не возьмёт, мне как-то неудобно было, вроде - работу свою не сделал. А теперь - не взял он мишку, и ладно, пусть живёт. Старею, что ли...

- Да, стареешь, - подала голос хозяйка дома, - сам возьмёшь потом.

- Не знаю. Может, возьму, может - нет...

- Ну, он, американец-то, хоть отблагодарил тебя, лично тебя? - спросил отец Илья.

- Да. Десятку долларов сунул. И то - спасибо. От наших и того не дождёшься - приедут, нажрутся, зверя распугают - я ещё и виноват...

... Отец Анатолий вставил своё слово в разговор (не к месту, как всегда), мол, по всем признакам - конец света близок...

И все тут притихли, призадумались - по признакам, да, близок Суд Страшный...

Генаха, наконец, распрощался, домой двинул. Отец Анатолий ушёл в отведенную ему горенку, на молитву встал. А отец Илья захотел в храм пойти. Он всегда, когда приезжает сюда, накануне службы один в храме молится.

Взял ключи. Пошёл в темноте уже. Недалеко - метров двести.

Но только со двора вышел - увидел ещё одного, к нему идущего.

Николай Петрович Окатышев это был, пасечник. Любитель задавать неудобные вопросы.

- О, батюшка! Погулять, что ли вышел?

- В храм.

- Ну, и я с тобой прогуляюсь.

- Пожалуйста.

Случайно, будто бы, встретились. Священник поморщился, устал он уже. Да и Николай Петрович этот... Трудно с ним разговаривать...

Прошли освещённый окнами конец деревни, и отец Илья включил электрический фонарик. Дорога вся в рытвинах, лужи, тёмные ивовые стены с обеих сторон. Слева кусты расступаются, тропинка от дороги туда бежит. Кинул по тропе отец Илья луч фонарный - кресты кладбищенские высветились. А впереди уже белеет храм. Дорога раздвигается, кусты отступают. Берег, ветер, бесконечный шелест волн...

Тут Николай Петрович и приступил со своим разговором:

- Слушай, батюшка, я вот думаю - ладно, Бог всё сотворил. А Бог-то откуда? Его-то кто сотворил?.. - И не дожидаясь ответа, продолжил, уже не спрашивая, утверждая: - Наш мир - один из способов организации пустоты. Если же Бог его сотворил, значит, Он - способ организации пустоты...

Священник прервал его рассуждения:

- Тогда надо признать, что пустота твоя, Николай Петрович, разумна. И тогда вопрос - что это за пустота, откуда она? То есть, тот же вопрос, что задал мне ты, но в квадрате. А вообще, постановка таких вопросов - путь к сумасшествию.

- Но я же не виноват, что возникают такие вопросы! Ну, не могу я в бородатого дедушку, на облаке сидящего, верить!

- В любовь верь. В пустоте, какая любовь может быть? А Бог - Он и есть сама любовь.

И замолчали оба, остановившись у калитки в деревянном, местами разобранном, покосившемся заборчике, огораживающем храм.

Отец Илья понимал, что не убедил собеседника. И ничего тут не поделаешь, только на благодать, на милость спасающую и остаётся надеяться...

- Ну, ладно, батюшка, бывай. - Окатышев, будто радуясь чему-то, ухмыльнулся, и, резко развернувшись, пошёл к своему, на отшибе деревни стоящему дому. Длинная его фигура маятниково покачивалась при ходьбе. Скоро тьма скрыла его.

Отец Илья постоял перед калиткой и не вошёл за неё. Окатышев будто лишил его внутренней собранности, спокойствия, необходимых для молитвы. Мимо храма, перекрестившись, пошёл к воде.

В темноте накатывались на берег белесые волны и, шипя, отступали.

На огромном валуне, поджав ноги, завороженно глядя на волны, сидел Ванька.

- Здравствуй, Ваня.

- Здравствуйте, батюшка, - нисколько не удивившись появлению здесь священника, откликнулся парень. - Вот, батюшка, смотрите-ка, - и протянул что-то.

Отец Илья взял - камень. Осветил его фонариком и увидел - окаменевшую, впаявшуюся в камень, ставшую камнем, спиральную ракушку.

Держал камень в руке, а Иван глядел на него, и, видимо не дождавшись ожидаемых от священника слов, сказал:

- Время. Каменные часы.

- Да... "Ну, какой же он дурак. Мудрец...", - подумал.

- Ванька-а-а! Домой иди-и! - разнёсся крик его матери.

И Ванька встал с камня, пошёл.

- На службу-то придёшь завтра?

- Да, батюшка.

Рыбацкие катера подошли ближе к берегу, встали на якоря. Вскоре от них отделились лёгкие вёсельные лодки, заныряли по волнам к берегу...

Отец Илья держал в руке камень с ракушкой, глядел на лодки, на волны... "Сколько же тысяч лет назад была эта ракушка живой?" И ещё думалось: "Наверняка, и тысячу лет назад, вот так же возвращались из озера рыбаки со своим уловом, вытаскивали на берег лодии, выгружали рыбу, развешивали на сушила сети... И так же, какой-нибудь Ванька или Илья, стоял на берегу и силился постигнуть непостижимое - весь этот мир, и время, и неразрывность его, и вечность..."

Ведь и он, и он сам упирался в тот же вопрос, что и Окатышев...

От деревни разрезали тьму два столба света, выше по берегу, к низкому деревянному строению, куда рыбаки стаскивали рыбу, проехала легковая машина - покупатели.

Он поднялся на крыльцо храма, снял два навесных замка, светя себе фонариком, вошёл в храм, затеплил свечу перед образом Спаса, опустился на колени...

А когда через полчаса выходил из храма, та же машина с орущей из окон музыкой, ехала обратно. И встала неподалёку.

Отец Илья спустился с крыльца. К нему шёл человек. Когда он приблизился, священник разглядел - невысокий, кряжистый, наголо бритый парень лет двадцати, раздетый по пояс, на груди, там где сердце, какая-то наколка. Рухнул вдруг на колени:

- Святой отец, исповедуй! - пьяно прохрипел.

- Что ты, что ты, встань...

- Исповедуй! - головой в землю ткнулся.

Но от машины уже бежали две девицы:

- Васька! Придурок! Пошли давай!.. - подхватили парня под руки поволокли к машине. Он не упирался.

Отец Илья шёл обратно к дому, к ночлегу. Вспомнил, как и сам в первый раз пьяным в храм заявился, тоже исповеди просил. А священник сказал: "Приди завтра, трезвый... Только обязательно приди..."

А чего стоило ему - Илье Вострикову - себя переломить, просить, хоть и исповеди. Совсем уж его тогда припёрло. Что припёрло-то?.. Тоска. Вот это: когда всё есть (он работал прорабом на стройке, мужиком был хватким, зарабатывал прилично, да ещё и приворовывал) - а зачем?..

... И было воскресное утро. И голос колокола-великана разливался на десять вёрст по округе, а над озером и на все двадцать, и счастливый Иванушка-дурачок прижимался, обхватив руками, к колокольной груди и слушал, как долго ещё затихает, гудит медный динамик...

Служба была, исповеди... И дребезжащие голоса поющих на клиросе бабушек были не менее молитвенно-прекрасны, чем голоса выпускниц "музпеда", поющих в городском храме. И как же хотелось ему, отцу Илье, чтобы никогда уж не согрешила, исповедавшая грехи свои Галина - совсем же ещё девчонка; чтобы успокоилась мятущаяся душа Геннадия Пахолкова; чтобы не только в эти минуты, но и навсегда уже скинули с себя скорлупу показной наглости братья Куликовы... А как светится, всегда скорбное лицо дьякона!.. Вон и Окатышев стоит, острым глазком на всё поглядывает. Но, настанет день, отец Илья верит в это, когда и этот Окатышев, смирив гордыню, истосковавшись душой, на исповедь подойдёт... Последним на исповедь подошёл Ванька.

- Батюшка... - только и сказал, и вдруг слёзы из глаз его голубых потекли.

- Ну, что ты, что ты... - И священник поскорее накрыл его голову епитрахилью...

И было причастие...

И люди, входившие в храм толпой, выходили - народом.

И отец Илья вновь дивился этому чуду обновления. Пройдёт минута, день, месяц, и снова короста греха покроет эти чистые души, а сейчас-то - какая радость, какое единение!

И ведь эти же люди, ещё несколько лет назад в алтаре рыбу коптили... Да и он-то сам, отец Илья, ещё семь лет назад...

... - Осторожнее, батюшка, - скорбным свои голосом сказал отец Анатолий, когда после службы и обеда, переодевшись в "штормовку", брезентовые брюки и сапоги-бродни, отец Илья пошёл к озеру.

Братаны Куликовы уже поджидали на берегу.

Столкнули лодку. Старший Куликов сел на носу, отец Илья на скамейку в середине ближе к левому борту, младший на корме у мотора.

А мотор что-то не заводился. Куликов дёргал и дёргал шнур, мотор рыкал и умолкал.

Отец Илья увидел на берегу Ваньку. Тот сидел на валуне, глядел на воду... "Блаженны нищие духом..."

Мотор взревел. Лодка, сразу задрав нос, рванулась. "Руль держи!" - истошно рявкнул старший Куликов брату.

Отец Илья, выпав за борт, сразу с головой ушёл под воду. Сапоги наполнились водой, он отчаянно пытался стянуть их...

Ванька бросился в воду, поплыл...

Куликову, наконец, удалось скинуть скорость, развернуть лодку. Метров на сто вперёд уже улетели.

Вынырнувшего, точнее, вытолкнутого Иваном из-под воды священника подхватили за волосы и капюшон, потом подмышки... Пока втащили, Ванька потерялся...

Отец Илья, с трудом придя в себя, сел. Рядом на траве лежал Иван. Куликовы склонились над ним, не зная что делать.

- Что? - спросил священник, понимая, зная уже - "что"...

... Галина подбежала, сунула руку к шее, к сонной артерии Ивана. Нос зажала пальцами, и, вдохнув, к его губам припала, выдохнула - так несколько раз.

- Переверните его, - Куликовым скомандовала.

Те развернули безжизненное тело со спины на живот, Галина всем весом даванула. И вздрогнул Иван, головой затряс, закашлялся, на четвереньки встал...

- У-у! - не найдя слов, выдавил из себя старший Куликов, сплюнул под ноги, к лодке пошёл, сигареты из кармана доставая. А младший спросил священника:

- Ну, как ты, батюшка?

- Нормально всё. - Отец Илья поднялся, шагнул к Ивану, который уже сидел, глядя на всех удивлёнными голубыми глазами.

- Ну, как ты?

- Я уж думал что умер, а живой... - ответил Иван и улыбнулся.

Галина сидела на валуне у воды, на том самом, на котором сидел недавно Ванька. Священник подошёл к ней, увидел, что она плачет, сел рядом.

"Ну, ты дурак, дурак, а дура-ак...", - одобрительно сказал Ваньке Колька Куликов. От деревни бежала, крича что-то, Ванькина мать. Молча бежали дьякон отец Анатолий и егерь Геннадий Пахолков...

На валуне, рядом, сидели пожилой бородатый мужчина с длинными мокрыми волосами и светловолосая девушка, и мужчина сказал, то ли к себе самому, то ли к ней обращаясь:

- Слушай, это же не просто так, как-то же по-другому теперь надо жить, да?..

Мальчик

1

Был праздник. Неважно какой. И Света позвала меня в гости к своей подруге.

Со Светой мы вместе работали в детском клубе — я тренером, она заведующей. У нее были муж Саша и пятилетняя дочь Настя.

В воскресенье я, как и договаривались, прихватил бутылку водки и пошел к Свете.

Саша впустил меня в квартиру и снова лег на диван, раскрыл книгу. Он был в одних трусах, ноги черны от волос, туловище сметанно-белое. Настя рисовала.

— А Света где?

— Ушла готовить. Скоро вернется, и все вместе пойдем. Веришь, нет, так идти неохота. Опять нажрусь. Я тут полторы недели задвинул — тыщу как корова слизнула...

— Папа, а тебе мама не разрешит вино пить.

— Не лезь, когда взрослые разговаривают! — И кивнул мне: — Все заодно, бабья порода...

— Дядя Юра, нарисуй что-нибудь. — Настя протянула мне синий фломастер и листок в клетку.

Я нарисовал девочку, цветок и солнце. Настя засмеялась:

— А солнышко синее не бывает.

В это время пришла Света со своей двоюродной сестрой Верой.

— Вы еще не собрались? Саша, я же тебя просила Настю одеть.

— Так чего? Я не знаю, что на нее надевать. Убежала сама... Кто придет-то еще?

Света стала перечислять тех, кто должен прийти на праздник. Вера стояла у зеркала и расчесывала волосы.

— Я пить не буду, — сказал Саша, одеваясь.

— Твои бы слова да Богу в уши, — отозвалась Света.

— Мама, дай мне другую юбочку, — хныкала Настя.

— Сейчас я тебе дам. Быстро одевайся, а то дома оставлю.

Наконец мы на улице.

Чувствовал я себя неуверенно: шел-то в незнакомый дом. Но шел. Потому что мне нравилась Света, и мне казалось, что я Свете — тоже... Да в те дни я бы пошел куда угодно, с кем угодно, лишь бы не оставаться в неродном доме.

Хозяйку звали Галя. Ее мужа — Женя. Оба красивые, как киноартисты.

Когда мы вошли в квартиру, их двухлетняя дочка Марина сидела на горшке и откручивала голову резиновому зайцу. Она посмотрела на меня и заплакала.

За столом сидело человек пять мужчин и столько же женщин. Я стал знакомиться. Вспотел, пожимая руки и повторяя: Юра, Юра, Юра...

Из комнаты в комнату бегали дети, я так и не понял, сколько их было и кто чей ребенок.

Я сел за стол рядом с Верой.

Ели, пили, говорили, смеялись, танцевали.

Я ухаживал за Верой, подливал ей в рюмку вино, а себе водку. Подкладывал на ее тарелку салат и жареную курицу. Мне курицы не хватило.

Вышел на балкон покурить.

Там стояла Галя, хозяйка дома, и Лариса. Галя говорила «по-московски» — «а» вместо «о», растягивая слова.

Она продолжала, не обращая внимания на меня:

— ...моему Жене любая подмигнет — он и готовый. Так чего мне, Лариска, ревновать, что ли? Да мне плевать. Пусть других попробует, будет с кем сравнивать. Я и сама не прочь...

Я ушел с балкона. В комнате Света танцевала с Женей, обняв его за шею и плотно прижавшись. Я подался на кухню. Там сидела Вера.

— Потанцуем? — сказал я.

— Не хочу, — ответила Вера.

Я понял: уговаривать не нужно...

Саша пьяно бубнил мне в ухо:

— Не горюй, Юрик, найду я тебе бабу...

Я снова вышел на балкон. Там курили Женя и Володя. Стрельнул у них сигарету. Володя уперся в меня осоловевшими глазами и старательно проговорил:

— Я раньше спортом занимался. Футболом. Это была жизнь! Я ставил перед собой цель и добивался ее... А теперь... какие успехи в спорте... одни утехи в спирте... — Володя бросил окурок на улицу, проводил его взглядом.

Тут выскочила Галя-хозяйка:

— Женька! Сашка совсем охренел, дал мне по роже и убежал!

— Да ты, наверное, сама виновата.

— Ну ты козел!

Я поспешил с балкона.

Гости спокойно танцевали. Света одевала в прихожей Настю. Вера расчесывала у зеркала волосы. Я тоже стал одеваться. Долго не мог завязать шнурки. Вера помогла мне.

— Лариса, спасибо, до свидания, — сказал я хозяйке.

— Вообще-то я Галя.

Я стал извиняться. Из комнаты выбежала на четвереньках Марина, посмотрела на меня и заплакала.

Света тащила Настю за руку и ругалась:

— Ну, гад, всем праздник испортил!

Настя всхлипывала:

— Мама, я не хочу домой! Там папа пьяный!

Я сунул Насте завалявшуюся в кармане карамельку. Проводил их домой.

Настя вдруг дернула меня за руку, я нагнулся, и она горячо шепнула в ухо:

— Лучше бы ты был моим папой.

Мне стало стыдно. Я ничего не смог сказать, лишь отрицательно мотнул головой. И заспешил на автобус.

Вера догнала меня. Спросила, есть ли деньги. Я ответил, что у меня проездной.

Когда она скрылась за углом, выгреб мелочь. На билет не хватило, и я двинул пешком. Хотел покурить, но сигареты кончились. «Ну и ладно, и добро. Все. Бросаю».

На следующее утро болела голова. Днем нужно было идти в суд, «расторгать брак» с уже бывшей женой.

2

Юрий Ершов сидит в баре на первом этаже ресторана, перед ним стопка коньяка и пепельница с тремя скрюченными, похожими на гусениц окурками.

День. Посетителей мало. У соседнего окна девушка с осветленными волосами часто поглядывает на улицу. Капитан медицинской службы с розовой лысинкой и оловянными глазами, перед ним бутылка водки. Пожилой бармен с испитым лицом курит за стойкой и смотрит телевизор, где выступает какой-то сильно картавящий юморист.

Вот и Вера.

— Привет.

Ершов смотрит на нее обиженно и удивленно. Ее волосы коротко подстрижены и выкрашены в ярко-рыжий цвет.

— Ты что с волосами сделала?

— А что? Мне нравится. — Озорно тряхнула головой.

Медицинский капитан смотрит на нее оценивающе.

Ершов вперился взглядом в капитана, заставил отвернуться.

— А мне не нравится. И ты опоздала на полчаса. — Он встал и пошел к выходу.

— Ну и дурак, — услышал вдогонку.

«Дурак, дурак и есть, и-ди-от...»

У соседней рюмочной толкутся мужики. Один окликнул Ершова. Он узнал бывшего футболиста местной команды Володьку Замураева. Как-то раз были вместе в гостях в одном доме.

— Юрик, — хрипит он в ухо, приобнимая за плечи, — чирик до послезавтра!..

Ершов сует ему десятку. Тот молча пожимает руку и спешит к таким же бедолагам с жадным огнем в глазах.

Ершов прикуривает на ходу. Он идет почему-то не домой, а в сторону спорткомплекса, где работает тренером после ухода из клуба. Хотя тренировок сегодня больше не будет.

— Здравствуйте, Юрий Петрович.

Ершов чуть не столкнулся с Мишей Жуковым, одним из своих учеников. Мише лет восемь. Он светловолосый, с хитрыми, добрыми глазенками. Почему-то один в центре города. Наверное, ждет зашедшую в магазин маму.

— Здравствуй. — Ершов поспешно выбрасывает сигарету.

Миша вдруг улыбается, касается теплой ладошкой его руки. И Ершов улыбается.

— Придешь завтра на тренировку-то?

— Приду.

А еще через несколько метров видит Свету. Она стоит у двери ресторана, которых в городке натыкано как в каком-нибудь Монте-Карло, курит и разговаривает, улыбаясь, с высоким грузином. Увидев Ершова, отводит глаза.

Юрий Ершов еще долго чувствует на руке тепло детской ладони.

3

Отца я не помню. Мне три года было, когда его не стало. А мать — она во всем...

Свою мать я люблю, конечно. Но целыми днями молчим. Раньше она еще пыталась спрашивать про мои дела. Но что я скажу? Чем она поможет? Если у меня плохо — только плачет. И я молчу. А она уже боится спрашивать.

Когда узнала, что я развелся, сказала: «Я же тебя предупреждала...» Как вицей хлестнула. И ушла в свою комнату. До утра у нее горел свет...

Раньше я боялся ее строгости. Она контролировала каждый шаг. Свободу почувствовал, когда женился. Не нужно стало отчитываться за каждую мелочь... Но что за свобода-то? От чего свобода? Почему я такой-то? Почему не могу зайти к ней в комнату, подсесть на диван, сказать доброе, как маленький мальчик?..

4

В тот день он случайно встретил Ольгу, бывшую жену.

— Здравствуй.

— Здравствуй, Юра. — На ней были старенький серый плащ и туфли, которые они покупали вместе два года назад. — Ты давно не заходил.

— Некогда все.

— Антон по тебе скучает. Я в садик иду. Пойдем?

Они шли в метре друг от друга, старательно обходя лужи. Желтый березовый лист лег на ее плечо. Юрий снял его. Ольга вздрогнула, взглянула на Ершова и взяла его под руку.

Дети играли во дворе детского сада. Антон был водящим в «пятнашки». Он долго не мог никого поймать. И вдруг увидел родителей.

— Мой папа пришел! — Подбежал к отцу, ткнулся головой в живот.

Ершов неуклюже обнял его.

— Папа, ты не уйдешь больше?

— Уйду.

Шел темной улицей. Воздух уплотнился, отяжелел моросью. Ершов раздвигал его телом. Тяжело переставлял ноги, черпая полуботинками из луж ржавую осеннюю воду.

5

День был обычный — среда. Шла тренировка у малышей. Изучали бросок через спину. Он показал прием уже раз двадцать, подошел к каждому, исправляя ошибки. И все равно у большинства не получалось. То не дотягивали руками, то не доворачивались спиной к партнеру, то неправильно ставили ноги... Тут еще Болиневский втихаря пнул Мишу Жукова, тот ответил кулаком в глаз. В другом конце зала Павлик Орлов решил прокатиться верхом на Славе Муранове. Лебедев стукнулся носом о колено и заплакал...

Всех успокоил, провинившихся отправил отжиматься. Снова показывал бросок: выведение из равновесия, подворот, разгиб ног, наклон туловища...

После тренировки Ершов сидел в своей комнатушке, курил. Устал так, будто отпахал «круговую» тренировку на выносливость.

Начали подходить ребята из старшей группы.

Этих Ершов сначала запустил на кросс. Он вышел на крыльцо и видел, как они, перебежав по мосту, топали на том берегу. Все, кроме Горохова. Он где-то отсиживался. На третьем круге присоединился к остальным, старательно запыхаясь, вбежал во двор спорткомплекса. Он, видимо, думал, что тренер не выходил из здания.

— Ну как, Игорек, пробежался?

— Нормально. — И смотрит честными голубыми глазами.

— Ты же не бегал.

— Бегал.

— Дерьмо ты, — взорвался Ершов и услышал в ответ:

— Сам ты это слово.

Ершов все же сообразил не сжать руку в кулак, хлестнул левой ладонью. Горохов отшатнулся, попытался схватить за руку и получил оплеуху справа.

— Пошел вон, — выдавил Ершов сквозь зубы.

Ученики смотрели на него испуганно.

...Вечером, возвращаясь домой, встретил в подъезде веселую компанию — человек пять парней лет по шестнадцати курили и пили пиво.

— Я же предупреждал.

— Да ладно, мы же тебе не мешаем, — проговорил, не вынимая сигарету изо рта, прыщавый волосатик.

Ершов едва удержал руку в кармане куртки.

— Быстро... Все... Вон...

Компания молча убралась, прихватив пустые бутылки.

6

Я почти ничего не помню из детства. Будто и не было его.

Иногда во сне всплывает что-то неясное, как сегодня: я маленький, года два-три, держу в руках большую серебристую рыбу, она еще слабо шевелит хвостом и жабрами. Мне страшно и интересно. Я думаю, что это и есть та самая сказочная рыба-кит... А вокруг небо синее, многоцветный луг, речка...

Мать рассказывала, что отец был заядлый рыбак. Свою лодку-моторку имел. Часто брал с собой на рыбалку и маму, и меня, совсем крохотного.

Но во сне отца не было... И не было меня — ребенка. Не было детства. Все — сон. Есть я нынешний — злой и невезучий.

7

Николай Михайлович Пинигин, бывший тренер Ершова, предложил ему выступить на чемпионате области по самбо.

— Да я ж три года не тренируюсь, Николай Михайлович.

— Знаю. У меня Месхидзе заболел, вес открытый. Надо выступить, Ершик.

— Ладно. Завтра приду на тренировку.

— Сегодня вечером.

И Ершов вновь почувствовал себя спортсменом, а его — своим тренером.

Вечером Ершов пришел на тренировку в старенький спортзал в полуподвале жилого дома, где уже лет тридцать работал Николай Михайлович. Все здесь знакомо до трещинки на штукатурке, ничего не изменилось. Желтая покрышка борцовского ковра, во многих местах заштопанная руками Пинигина, старые, в швах сварки тренажеры, штанга в углу. В раздевалке сложный запах пота и спортивных мазей.

Ершов убедился, что еще ничего не забыл, тело послушно выполняло годами заученные движения, и даже «дыхалка» не подвела — конечно, не как раньше, но на пятиминутную схватку его хватало.

Когда-то он был кандидатом в мастера спорта, почти мастером. Это «почти» долго отравляло ему жизнь...

— Все будет путем, Юра, всех завалишь, — сказал Пинигин, взвешивая его после тренировки. Он наклонился к шкале весов, прищурил глаза. — Норма.

Когда он склонился, Ершов увидел дряблую кожу на его шее, волосы, торчащие из ушей. И ему вдруг стало жалко этого старика.

...Первую схватку Ершов выиграл за пять секунд своим коронным броском через спину с коленей, вторую — болевым приемом на ногу, третью по баллам и вышел в финал.

В финале он проиграл. На последней секунде попался на бросок.

Лежал на скамейке в темной раздевалке и цедил сквозь зубы: «Никогда больше, никогда...»

Пинигин сел рядом, тронул за плечо:

— У нас первое командное место.

— Да ладно, Михалыч...

А когда уходил домой, встретил Мишу Жукова. Оказывается, приходил поболеть за тренера.

— Вы так хорошо боролись, Юрий Петрович.

— Спасибо, Миша.

— А мне папа собачку купил, — добавил вдруг мальчик.

— Ну так беги домой, она же тебя заждалась.

Моросил дождь. Ершов брел по засыпанной палой листвой аллее, подняв воротник куртки, сутулясь, дробя желтые отражения фонарей в черных лужах.

8

Трудно было узнать в бородатом, с длинными, собранными в хвост волосами мужике Леху Павлова. И одежда у него была странная, я не сразу сообразил, что он в рясе. Он смотрел на меня и улыбался.

— Ты чего... поп, что ли?

— Священник.

Что угодно мог бы предположить о судьбе Лехи, но не это.

Мы с ним в армии вместе служили. Конечно, и подружились, земляки все-таки.

Должность у него была «блатная» — художник в полковом клубе. А я в роте охраны «через лень на ремень» службу тащил. Но в свободные дни частенько забегал в клуб, где у Павлова была своя комнатушка, заваленная плакатами, стендами, листами ватмана. Пахло красками и скипидаром. Мы пили крепкий чай, заваренный в литровой банке, и разговаривали о чем придется... Художник Леха был классный.

После армии тоже встречались, но редко. У него своя компания была: художники, какие-то начинающие поэты, артисты... Еще позже я узнал, что Леха «на иглу сел». Стал наркоманом. Несколько раз он приходил ко мне, просил денег. И один раз, когда денег я не дал, пытался выброситься из окна. Попал в психушку. Пропал. Три года я его не видел. И вот — священник.

— Ты где пропадал?

— Я из больницы в монастырь уехал.

— А сообщить не мог?

— Не мог... Надо было рвать... Менять обстановку, людей.

— Чего в религию-то ударился?

Он поглядел на меня обиженно. А я действительно хотел его обидеть. Так вдруг захотелось.

— Я ни во что не ударялся. Я устал жить во грехе...

— А я вот живу.

— Живешь.

— А ты теперь святой и грешные души спасаешь.

— Я никого не спасаю. И не святой я.

— Ладно... Слушай, как тебя теперь называть-то?

— Отец Алексей.

— Ладно, отец Алексей, не обижайся. Где работаешь-то?

— В Никольском храме служу.

— А рисуешь чего-нибудь?

— Некогда. — Он помолчал и добавил: — Иногда во сне вижу, как рисую.

Я закурил.

— Ты же не курил? — спросил он.

— Так и ты раньше не такой был. Бывай. — я подал ему руку.

— Юра, а знаешь, какой самый тяжкий грех?

— Ну?

— Уныние.

— Понял. Как-нибудь забегу к тебе, поболтаем.

Такую тоску нагнал этот бывший наркоман, так почему-то разозлил, что я сразу зашел в рюмочную и саданул стакан водки.

9

Я шел с работы домой. Уже темно было, вечер. Устал я. Зашел в продуктовый магазин. Мальчик в болоньевой куртке с накинутым на голову капюшоном улыбался мне и протягивал руку. В этом магазине частенько дети-попрошайки клянчили «на хлеб». На всех денег не хватит. Я сделал вид, что не заметил мальчишку, прошел мимо... И вдруг увидел Ольгу, она стояла в очереди в кассу.

Что-то сорвалось во мне. Я оглянулся. Мальчика не было. Я нашел его за колонной.

— Антошка, милый, а я и не узнал тебя.

Только дети умеют так прощать — сразу и до конца.

Мы шли к автобусной остановке. Ольга молчала. Я держал Антона за руку. Он ел шоколадку и рассказывал, как учится во втором классе.

Я посадил их в автобус.

Мне не хотелось жить.

А дома Наташа (мы расписались три месяца назад) хмурая ходит.

— Что случилось, Ната?

— Юра, а ты почему не ходишь к сыну?

— Я схожу.

И увидел слезы на ее щеках.

— Ну что ты, что ты, Наташенька...

— Юра, ты не бросишь меня? Ведь не бросишь?

— Нет, нет. Что ты, глупенькая.

— Юра, у нас ребенок будет.

Ночью, лежа в постели, чувствуя на щеке ее легкое сонное дыхание, я молился за себя и за всех.

10

Проснувшись утром — наступило воскресенье, — Ершов сказал:

— Начинаю новую жизнь.

Наташа удивленно глядела на него. А он натянул тренировочный костюм, поверх болоньевую «ветровку», на ноги старые кроссовки.

Мать выглянула из своей комнаты.

— Все нормально, мам.

Он выбрал маршрут, которым бегал когда-то, во времена серьезных тренировок и мечтаний о блистательных победах на ковре: вдоль реки до парка Победы и назад — километров десять.

Бежалось легко, хотелось прибавить, но он сдерживал себя, зная, что скоро «забьются» мышцы ног, дышал ровно: три шага — вдох, три шага — выдох, при этом мысленно повторяя: «Бросаю курить, бросаю курить...» Он даже радовался, ощущая во рту металлический привкус — признак никотинового голодания. «Перетерплю, перетерплю...» Три шага — вдох, три шага — выдох...

Вот и парк, но Ершов уже не видит его осенних красот — пот застилает глаза.

Спортивная площадка с турником, с железной лесенкой и вкопанной в землю скамейкой. Здесь раньше всегда делал разминку, но сейчас не остановился, иначе потом не заставить себя бежать, развернулся и потопал обратно.

Ноги отяжелели, дыхание сбивалось. Он гнал и гнал себя — будто вымещая на самом себе злобу. За бестолковую жизнь... за сына... за сигареты... за всех, кого обидел... Обрывки мыслей и образов проносились в мозгу. Теперь он не следил за дыханием, выхватывал глазами ориентир впереди — дерево, столб, дом — и заставлял ноги двигаться... Вдруг увидел впереди детскую фигурку. «Откуда тут Антон? Да ведь это же я! Только маленький...» И он побежал за мальчиком, но, как ни старался, не мог догнать, тот все удалялся и вскоре пропал. Но Ершов все бежал за ним в надежде догнать.

Прохожие с опаской оглядывались на него, принимая за пьяного.

Впереди здание церкви. Кажется, в ней служит отец Алексей. И кажется — да, точно! — он был в этой церкви когда-то давно, с мамой...

И, глубоко вдохнув, Ершов бежит, бежит, бежит...

Африка

Слон ткнул хоботом дверь, и она вдруг подалась, открылась. Повеяло влажной прохладой недалёкой реки, и сложный всеобъемлющий запах города опьянил… И - это была свобода. Свобода уйти туда, куда он должен был уйти…

Была тёплая, белая, северная ночь. По улице города вдоль неширокой спокойной реки, мимо деревянных двухэтажных домов, хранящих память о старой далёкой жизни, мимо уныло-однообразных пятиэтажек шёл, плавно переставляя толстые ноги, шевеля морщинистыми лопухами ушей, помахивая хоботом, старый, но не много повидавший за свою зоопарковую жизнь слон…

… Шестилетняя девочка Настя стояла на коленках на стулике у окна в своей комнате. Родители спали в соседней. И не знали они, что у их малышки есть такое странное развлечение - ночное стояние у окна, заглядывание в ночь. И Настя не знала, почему она просыпается ночью, что так тянет её к окну. Она и не думала, что в этом есть что-то необычное, поэтому и не говорила ни маме, ни папе, что просыпается по ночам. И темноты она не боялась…

Она стояла у окна и увидела идущего по улице слона.

- Слоник, - заворожено прошептала, - ты в свою Африку пошёл?

Тому, что слон шёл по их улице, она нисколько не удивилась - вчера с мамой ходила в зоопарк и видела этого слона. Дал детям на себя посмотреть и пошёл домой, в Африку. Что ж тут такого?

А слон остановился под окном. Порылся хоботом в мусорном контейнере, отправил что-то в рот. Двинулся неторопливо дальше.

Насте очень понравился его хвостик, покачивавшийся при каждом шаге.

Слон ушёл. Настя ещё постояла у окна. Собака, маленькая в мочалистой шерсти, лопоухая, пробегавшая по своим делам, замерла, повернула морду в ту сторону, куда ушёл слон, тявкнула зло и убежала. Настя вздохнула. Отошла от окна, легла в кроватку и, думая о слоне, уснула…

… На самом берегу - величественный, белоснежный - уже четыреста с лишним лет стоит Собор.

Слонов древние стены ещё не видывали. А слону - что Собор, что любое другое строение…

Он шёл, будто бы и зная куда…

На площади перед Собором - любимое место сбора молодёжи. Пиво пьют, на гитарах брякают, целуются, а, бывает, и дерутся…

- Э, народ… - длинноволосый гитарист прервал на полуслове песню…

- Не фига…

- Клёво!

- У меня банан есть! Подманим его. Я прокатиться хочу! - заявил высокий, с презрительно опущенными углами губ, самоуверенный парень, отстраняясь от сидевшей в обнимку с ним девушки.

И, придуриваясь, стал подзывать, как овец в деревне зазывают:

- Бя-а-ша, бя-а-ша… - и банан очищенный протягивает. - Колян, суй банан ему, - дружку сказал. - Пацаны, подсаживайте!

Слон стоял, не понимая, что происходит. Он хотел взять банан, потянулся хоботом, но парень испуганно отшагнул. А в это время двое подсаживали третьего…

Слон лишь чуть повернул голову и махнул хоботом. Вся троица на асфальт покатилась. Девчонки завизжали. А слон, не оглядываясь, пошёл от них… Он был уже очень старый, спокойный слон…

- У, скотина!

Бутылка из-под пива ударилась в его заднюю ногу и, упав, разбилась. Слон не оглянулся, лишь чуть ускорил шаг.

Он прошёл, помахивая ушами и хвостом, покачивая хоботом, мимо Собора. Его манила густая зелень впереди и запах стоячей воды…

… Как ни тяжело вставать, а пора, и никуда не денешься, начинать привычную утреннюю работу. Впрочем, как привычна работа, так привычно и это состояние после "вчерашнего"… И, стукнув пальцем по кнопке будильника, преодолевая тошноту, Коршунов поднялся, прямо из чайника жадно глотнул, вышагнул из вагончика на улицу. И сразу полегчало, обдуло ветерком. Опухший, в вечной будто приросшей уж к телу тельняшке, пошёл за инструментом… И увидел распахнутую дверь… Слон ушёл!

"Только бы найти, а привести - приведу, скотинка смирная… До семи надо успеть…", - лихорадочно пролетало в мозгу Коршунова. Он взглянул на часы. В запасе у него было около двух часов. Дверь вагона запер и торопливо вышел на улицу. "Как же я забыл закрыть-то. Не бывало такого…"

Он вышел из огороженного вагончиками пространства к берегу неширокой и нечистой городской речки. "Ага. Ну, вот вдоль реки и пошёл. Куда ж ещё-то, одна дорога тут…" И Коршунов устремился по пустынной улице…

А слон вошёл под зелёный свод старинных парковых дерев, и вышел на берег пруда, вырытого ещё в позапрошлом веке - в зелёной ряске, с гниловатым запахом. Когда-то плавали, говорят, здесь белые лебеди… Двое бомжей - Галя и Лёха, только что вылезшие из-под беседки на утренний свет, ошалело пялились на слона.

- Мамонт! - почему-то шёпотом, сказал Лёха, обросший и грязный, как охотник на мамонта с картинки в учебнике истории.

- Сам ты… носорог! - хриплым женским басом, ласково отозвалась Галя и даже потрепала сморщенной чёрной ладошкой шевелюру своего друга…

А слон, постояв на травяном берегу пруда, пошёл в воду. Он входил в пруд, вдавливая столбы ног в вязкое дно, разгоняя зелёную ряску, вытесняя своей громадой воду на берег. В середине пруда вода доходила до его ушей. А когда он, набрав хоботом, воды окатил себя - на какое-то лишь мгновение в свете восходящего солнца, он перестал быть серым…

- Гляди, розовый! - толкнула Галя локтем в бок Лёху.

- Розовый! - сиплым шёпотом отозвался Лёха.

… - Отец, слона не видел? - спросил Коршунов у раннего дворника.

Тот как раз собирал мусор вывороченный из контейнера, недовольно ответил:

- Чего?.. Какой слон? Свиньи тут, видно, были. На двух ногах.

Коршунов уже бежал дальше и не слышал, как старик дворник ещё добавил:

- Голову-то совсем пропил, слоны мерещатся…

Вдоль тротуара стояли в рядок пустые пивные бутылки, собранные дворником, восходное солнышко отражали…

… Слон, искупавшись в гниловатой воде, вышел на берег, постоял, и лёг…

Галя и Лёха сидели у стенки веранды, прижавшись, положив руки на плечи друг другу, по очереди тянули один на двоих чинарик.

- Слушай, умирает он, что ли?.. - прохрипела Галя.

Слон лежал на правом боку, и видно было как тяжко он дышит.

- Нет, живой, - радостно сказал Лёха, когда слон поднялся и всё так же неторопливо, плавно пошёл, пошёл и растворился в зелёной, искрящейся каждой росинкой, листвяной дымке…

- В Африку, - сказала Галя.